Щепки плахи, осколки секиры
Шрифт:
— Хотите верьте, хотите нет, но ваша мечта может исполниться. — Верка плечом оттеснила в сторону сомлевшего от похоти Смыкова. — Скоро у каждого человека появится возможность изменить свою природу. Все желающие обретут и вечную молодость, и красоту, и еще много чего… Тот, кого вы называете Белым Чужаком, укажет людям путь в благословенную страну, где нет ни болезней, ни горя, ни старости. Путь этот, правда, будет нелегким, и не все смогут осилить его… Но об этом мы поговорим позже, когда вы вернетесь из Воронков, а я из Талашевска.
— Так вы, значит,
— Никого у меня там нет… — вздохнула Верка. — Одни могилы… А ваш человек кто — мужик, баба?
— Мужчина. Очень из себя видный. Бывший морской офицер. Правда, он сейчас под бродягу косит.
— Ладно, согласна… Где его там искать?
Великодушная Бацилла не только снабдила Верку адресом своего человека, но и дала в дорогу провожатого, хорошо знавшего все тропы лесисто-болотистой Отчины.
В город Верка нахрапом соваться не стала, а сначала завернула в хорошо ей знакомые развалины районного тубдиспансера, в свое время служившего последним пристанищем для тех, кого контакт с чужими народами одарил не только новыми впечатлениями, но и всякими экзотическими болезнями. Естественно, что с той самой поры это место пользовалось весьма дурной славой.
Здесь Верка устроила тайник, в котором спрятала пистолет, большую часть бдолаха и все вещи, имевшие будетляндское происхождение, что стоило ей немалых душевных мук. Особенно жалко было расставаться с удобными и легкими ботинками, не знавшими сноса в буквальном смысле.
Еще некоторое время ушло на то, чтобы привести себя в достаточно затрапезный вид — припорошить пылью и сажей лицо, по-старушечьи низко повязать драный платок, заменить брюки на длинную и бесформенную домотканую юбку.
Критически осмотрев себя в зеркальце, Верка сказала, обращаясь к воронам, рассевшимся на обгорелых стропилах крыши:
— Была я девка-хохотушка, а стала бабка-побирушка.
С собой в город Верка захватила только замызганную торбу, в которой было всего понемногу: хлебных корок, вяленой саранчи, черствых «манек» и прошлогоднего жмыха (хочешь — ешь его, а хочешь — мозоли им с пяток соскребай).
Талашевск, и раньше являвший собой зрелище малоотрадное, ныне (говоря, конечно, фигурально) напоминал покойника, которого вырыли из могилы, немного подкрасили и президентским указом объявили живым и здравствующим. Все мероприятия по реанимации бывшей столицы Отчины ограничились тем, что несколько центральных улиц кое-как подчистили и подлатали, с фасадов госучреждений ободрали лианы, а нахальных мартышек частично истребили, частично оттеснили на окраины, по-прежнему представлявшие собой почти непроходимые джунгли.
Тем не менее таким оживленным город не выглядел уже лет пять. По улицам шатался народ, как озабоченный чем-то, так и откровенно праздный, на всех перекрестках околачивались патрули национальной гвардии, на прежнем месте шумела толкучка, по причине отсутствия гостей из Лимпопо и Кастилии выглядевшая довольно бедно. Несколько хмурых степняков
Новая власть всерьез пыталась навести если не порядок, то хотя бы его видимость — повсеместно были расклеены декреты, частично напечатанные на машинке, частично написанные от руки, требовавшие от населения сдачи оружия, соблюдения сознательной дисциплины, поголовной регистрации в комендатуре и постоянной бдительности, а на осветительных мачтах в парке болтались висельники (некоторые даже вверх ногами). Вздутые, лишенные дефицитной ныне одежды трупы были прямо по голому телу размалеваны поясняющими надписями «Вор», «Предатель», «Шпион».
Кроме суровых правительственных директив, стены домов, стволы деревьев и заборы украшало множество объявлений типа: «Витенька, мы живем в деревне Серебрянка у тети Даши. Дедушка, бабушка и папа умерли. Я и твоя сестричка в порядке. Пожалуйста, найди нас…»
Возрождалась и культурная жизнь Талашевска, о чем свидетельствовала афиша, уведомлявшая, что в здании бывшего клуба железнодорожников открываются женские кулачные бои с тотализатором и буфетом. Среди участниц назывались киркопка, кастильская графиня и степная шаманка «мадам Копыто». Кроме того, обещалось, что все участницы и судьи выступят в неглиже.
Свидетельством возрождения жизни были и свежие свалки отбросов — гастрономы для нищих.
Пока Верка добралась до центра города, ее дважды останавливали для проверки — перетряхивали содержимое торбы и ощупывали одежду. Впрочем, такие обыски много времени не отнимали — у Верки ни спереди, ни сзади ничего такого не было, за что могла бы ухватиться мужская рука.
Почти никакой разницы между бродягами и законопослушными гражданами, присягнувшими на верность новой власти, она заметить не могла… И те, и другие воровато озирались по сторонам, а одеты были кто во что горазд, включая кастильские камзолы, татарские халаты и местные чуни из старых автомобильных покрышек.
Человека, считавшегося агентом анархистов, Верка опознала довольно скоро. Худобой своей он напоминал индийского йога, хотя все время что-то жевал — то украденную у торговки лепешку, то подобранную прямо на мостовой сырую свеклу. Вел себя бывший морской офицер нагло и вызывающе, даже не стеснялся клянчить у патрульных самосад.
От своего провожатого Верка знала, что фамилия моряка Колокольцев и что он выдает себя чуть ли не за нового лейтенанта Шмидта, пострадавшего в свое время за идеалы свободы, равенства, братства и полноценного котлового довольствия. Каким образом этот морской волк, пусть и разжалованный, попал в сухопутный Талашевск, толком никто объяснить не мог.