Счастливчик
Шрифт:
Но вся служба жандармерии была окутана для нас какой-то тайной. Сами жандармские офицеры своею сдержанностью и какой-то особой корректностью усиливали это впечатление и заставляли смотреть на них с некоторой осторожностью. В них не было офицерской простоты, они не были нараспашку и даже внушали к себе какой-то непонятный страх. Почему и отчего — это было неясно.
В полку у нас на корпус смотрели очень хорошо. Двое бывших наших офицеров уже служили там, занимая хорошие должности, и были предметом нашей зависти. В Вильне жандармерия была представлена блестяще. Генералы фон-Эксе и Черкасов
Я лично в жандармах ничего нехорошего не видел. Будучи в полку, читая много по истории, прочел я как-то в одном из исторических журналов "Записки голубого жандарма" из эпохи 60-х годов. Они произвели на меня большое впечатление тем, сколь много добра сделал тот жандармский штаб-офицер, состоя в Вильне при графе Муравьеве во время усмирения польского бунта…
К тому же наслаивались воспоминания. Матушка моя не раз говорила мне полушутливо, что она хотела бы видеть меня или артиллеристом или жандармом, сестра же уже прямо убеждали меня идти в жандармерию, исходя из чисто внешних выгод: "Какая красивая форма! Какое умение держаться в Обществе!".
Воспитанные в иркутской провинциальной глуши, далекие от всякой политики, они были чужды обычных интеллигентских предрассудков против синего мундира и смотрели на жандармского офицера просто: офицер, служба серьезная, очень важная, жалованье хорошее и форма красивая, чего же еще нужно для сына и брата? А что ругают, так за глаза и Царя ругают. Все это в общей сложности создало у меня желание поступить в корпус жандармов, и я, почитывая литературу для поступления в военно-юридической академию, в то же время не упускал из виду, как бы найти случай для перевода в корпус.
Немного сдерживало то, что в обществе не любили жандармов, службу их бранили и говорили о них, что они все доносчики. Это неприязненное отношение к жандармам я встретил, съездив в свой первый отпуск, в семье почтенного преподавателя, на дочери которого я хотел жениться. Русский человек, сын офицера, мой будущий тесть не хотел и слышать, чтобы его зять был жандармом.
Я упорствовал, доказывая ему, что служба корпуса жандармов идейная и полезная для государства. Не имея ничего мне возразить по существу, он все-таки был против нее. Мы долго спорили, и каждый остался при своем мнении. Я не покидал намерения поступить в корпус, но не отказывался от мысли жениться на его дочери. Катя металась между дочерним долгом и любовью.
Но перевестись в корпус жандармов было очень трудно. Для поступления в корпус от офицеров требовались, прежде всего, следующие условия: потомственное дворянство; окончание военного или юнкерского училища по первому разряду; не быть католиком; не иметь долгов и пробыть в строю не менее четырех лет. Кроме того, надо было выдержать предварительные испытания при штабе корпуса жандармов для занесения в кандидатский список и затем, когда подойдет очередь, прослушать четырехмесячные курсы в Петербурге и выдержать выпускной экзамен. Офицер, выдержавший этот второй экзамен, переводился высочайшим приказом в
Вечером 27 января, в офицерском собрании командир второго батальона подполковник Ракитин буквально вломившись в зал стал размахивать газетой "Новое время". Запорошенную снегом шинель и папаху которые он в сильнейшем волнении неловко снял быстро унес служитель собрания.
— Господа офицеры!
Все внимание было обращено на Алексея Георгиевича. Прекратил играть на рояле подпоручик Литвинов, все замерли.
— Вчера, господа, в ночь японцы атаковали наши корабли, находившиеся на внешнем рейде Порт-Артура и вывели из строя минами броненосцы «Ретвизан», «Цесаревич» и крейсер «Паллада». Это война господа!
Все бросились к подполковнику чтобы своими глазами прочесть эту сногсшибательную новость.
В газете было напечатано: Высочайший манифест об объявлении военных действий против Японии. Всеподданнейшие телеграммы наместника на Дальнем Востоке об атаке японских миноносцев на суда эскадры, об обстреле Порт-Артура.
— Не зря они разорвали дипломатические отношения. Все шло к войне. А мы еще и войска задержали с посылкой в Маньчжурию!
— Вот цена лесных концессий в Корее. — Сказал поручик Завойко, субалтерн второй роты.
— Да что Вы говорите поручик, японцам нужно все. Эти желтые макаки готовы проглотить весь Дальний Восток, Китай и Корее в придачу. — Это уже вступил капитан Стрепетов командир четвертой роты.
— Господа, господа надо послать Государю всеподданнейшую телеграмму с просьбой отправить наш полк в Маньчжурию!
— Да подождите капитан, телеграмму следует, конечно, послать, но только о том, что мы готовы выполнить любое повеление.
— А я господа буду просится о переводе в действующую армию. — Неожиданно сказал командир нестроевой роты.
Многие из офицеров выразили тоже желание.
Н а следующий день, командир полка полковник Романов вынужден был принимать рапорта от офицеров хотевших перевестись на Дальний Восток. Меня поймал за рукав мой ротный.
— Не спешите юноша.
— Что случилось Андрей Константинович?
— Полчаса назад из округа пришло распоряжение. Рапортам о переводе офицеров из нашего округа на Дальний Восток ходу не давать.
— А почему? Это только в нашем округе?
— Нет, не только в нашем. Во всех западных округах. И еще, приказано довести полки в западных округах до восьмидесяти рядов в роте. А почему подумайте сами.
— Государь не хочет повторения Австрийского ультиматума времен Крымской войны?
— По видимому так.
Рапорт я все же подал. Но через неделю мне его вернули с пометкой "Отказать".
Разговоры о войне, стали постоянны. Несчастья казалось висели над нашими Армией и Флотом. Казалось, что если и есть какая либо беда, то она обязательно произойдет у нас. Если есть удача, она обязательно будет у японцев.