Счастливчик
Шрифт:
Глава отошел в сторону, и бочком-бочком стал пробираться в сторону своей машины, уже с раздражением отвечая на вопросы молодого паренька, только-только вернувшегося из Чечни, который спрашивал что-то о лекарствах. Паренек, видимо, явился последней каплей сегодняшнего дня, и глава, плохо сдерживаясь, рявкнул пареньку, уже усаживаясь в машину:
– Ну и народ! Вам и праздник сделали, и памятник открыли! Какого вам еще черта от нас надо?
Хлопнул дверцей и уехал.
Ветераны посмотрели вслед машине, сплюнули, ругнулись.
– Ну что, братва?…
И ушли из сквера посидеть в ближайшем кафе. Ветерок закрутил, погнал промасленную бумагу, пластиковые стаканчики, оставшиеся
Разошлись по своим обычным маршрутам милицейские патрули, продолжили свою прогулку горожане.
Школьницы стянули с головы банты и за ближайшим общественным туалетом, опасливо озираясь, тянули сигаретный дым, перечесывали прически во что-то дикое и, хихикая, подтягивая сползающие белые гольфы, высматривали, куда направились одноклассники, стараясь не потерять их из виду.
Вскоре около памятника остались только две пожилые женщины.
Одна, во всем черном, что-то тихо приговаривая, без остановки целовала и гладила одну из строчек имени фамилии отчества, выбитых золотом на черной гранитной плите.
Другая стояла поодаль с красным пластмассовым ведром наполовину наполненным водой.
Когда женщина в черном встала и, прижимая к глазам носовой платок, пошла к выходу из сквера, другая взяла ведро, и подошла к памятнику.
Деловито, неторопливо, собрала все цветы, положенные на мраморные плиты, установила их в ведре, подхватила его и заковыляла к ближайшим ларькам, чтобы стоя около них, продавать цветы влюбленным парочкам, которых много было на улице в этот теплый майский день.
г. Ставрополь, 1995 – 2004 г.г.
СЧАСТЛИВЧИК
Мишка Арсеньев был лидером всегда, везде и во всем. Порода чувствовалась в лице, теле, образе жизни, мыслях и поступках. Высокий, красивый, физически такой сильный, что получил прозвище «Медведь». Умный, остроумный, образованный, в общем, «сухота бабья». Один у него был недостаток как у жениха. Он вырос в нищете страшнейшей, ни кола, ни двора, ни лишней рубахи. Но, пока шла пора ухаживаний, девчонки закрывали на это глаза. Пацаны стонали от зависти:
– Счастливчик!
Девчонки «умирали» за ним в детском саду, в школе, в инст…
А вот в институте он влюбился сам. Влюбился сильно, горячо.
Ну надо же было такой беде случиться, что среди сонма, тьмы и легиона сохнущих по нему девиц, он влюбился в недотрогу, неказистенькую первокурсницу, на которую особо никто и внимания не обращал. Вот ведь незадача! Казалось бы, для Михаила в плане девчонок проблем не было. Хочешь рыженькую толстушку? На! Хочешь стройненькую блондиночку? Возьми! Хочешь брюнеточку с пышными формами? Скажи куда, она сама прибежит! Не хочешь? А какого рожна тогда тебе надо?
Вот вынь и положь ту, ну эту, самую… А как вынь да положь, если она и смотреть и разговаривать не хочет? Говорит, что сама из жуткой нищеты вышла и опять в нее не вернется ни под каким Мишкой.
На ту пору настиг его юношеский максимализм. Накрыла его волна безумия. Ну, в самом деле, КАК?…Его, признанного лидера, почти короля студенческого мира, мордой, извините, в это самое…
Уж он и пел и плясал и в КВНах участвовал. И стихов понаписал столько, что хватило бы на три сборника.
Отвергнутые билеты в театр, цирк, оперу, заработанные разгрузкой вагонов с углем, по студенческому общежитию разлетались веером. От шоколада девчонки в общежитии уже чесаться начали. Некоторые сочувствовали Мишке, некоторые злорадно хихикали и втихаря желали упорства этой вот, ну как ее?
Мишке было не до смеха. Упорство девушки доводило его до исступления. Он совсем потерял голову, забросил
Мишку вышибли к чертовой матери с третьего курса без права восстановления.
Другой опомнился бы, остановился, а он вообще осатанел.
Снял квартиру и пробивался немыслимыми путями к сердцу своей обожаемой девушки.
Ну и допрорывался. Наряд милиции, прибывший по вызову вахтера, скрутил Мишку, ночью пробравшегося в общежитие. Все бы ничего, с кем из «гусаров» не бывало? Ну, подержали бы до утра, ну заподкалывали бы. Ну протокол, штраф, да и отпустили бы…
Но на беду Мишка был крепко выпивши. Он оказал такое сопротивление, что пришлось вызывать подмогу и скорую помощь для милицейского наряда, который прибыл первым.
Шел тысяча девятьсот восемьдесят шестой год, и Мишку, для того, чтобы не портить статистику «благополучного состояния уровня преступности», не посадили, а по-быстренькому,( «по– бырику», как выражался сам Мишка), отправили в Афганистан.
Чертенок! У него и служба пошла, как по маслу! Не трус, не прятался за спины, сам просился в рейды. У части боевые действия, потери, урон. У Мишки – ни царапины и боевые награды. Его в самое пекло, а он – целехонек.
– Счастливчик! – хлопали по плечам сослуживцы Михаила, при вручении очередной награды и предоставлении отпуска на Родину. Впрочем, ни один отпуск он использовать не захотел. Ему тут нравилось!!! Его так увлекла новая жизнь, что он без сожаления выкинул из головы ту самую, из-за которой «загремел» в Афган. Он так освоился, что кроме дел боевых, между рейдами, наладил дела обменные, торговые, и откровенно наживался, как мог. Приобретал такие вещи, которые многим гражданам Советского Союза были не по карману. А если даже позволяли деньги, просто их было не достать. Мишка «наголодался», настрадался от домашней нищеты, и с каждым приобретением, с каждой новой закупкой расцветал. Правда, за вклад в основу будущей благополучной жизни пришлось расплатиться. Появилась у него болезненная подозрительность. Все казалось, что кто-то злоумышляет, на его запасы. Как бы ни нравилась служба Михаилу, а психику Афган и домашняя нищета подорвали – таки. Дошло до того, что он осторожно, чтобы не попасться на глаза дежурному, крался к каптерке, где хранил свое богатство, чтобы «подловить» злодеев, и расстрелять их позже где-нибудь в афганских горах. Не дай Господь, кто-то покусился бы на Мишкино имущество. Он действительно был бы убит из пистолета «Беретта» с глушителем, который как-то в рейде Мишка вывернул из руки убитого душмана, опередив его выстрелом на доли секунды.
Заболел человек. «Синдром частной собственности». Дневальные, караульная служба, часовые, были предупреждены. До «дембеля» Мишке оставалось немного, а в остальном он был абсолютно нормальный. Решили закрыть глаза на его «странности». Связываться с комиссией– перекомиссией себе дороже, а большой беды авось да не наделает, рассудило начальство. Ну, что ж. По своему мудро. У всех хватило ума Мишку не дразнить, и все обошлось.
На «дембель» Мишка ехал не то что «упакованный», а «упечатанный». Таможня, прохождение границы, для него – героя, проблемой не стало. Тут сунул сувенир кому надо, здесь посмеялся, выпятив грудь, так увешанную наградами, что материя гимнастерки не выдерживая, свисала этаким пластом, когда Михаил наклонялся передвинуть чудовищные сумки с раздутыми боками. Туда-сюда по сувенирчику, по импортной ручке, по «жвачке», и тузельские пограничники даже помогли «сумочки по-бырику подкинуть» к такси.