Счастье™
Шрифт:
Эдвин об этом как-то не задумывался.
– Честно говоря, не знаю. Может, у меня иммунитет. А может, потому что я ее редактировал. Сами знаете, каково это, сэр. Восприятие редактора отличается от восприятия нормальных людей. Он видит структуру, синтаксис, литературные приемы; перед ним все обнажено. Все равно что смотришь на здание, а видишь чертеж. Словно глядишь на рентгеновский снимок. Я вижу скелет. Дефекты. Я вижу, как построена книга. Вижу швы и несущие балки. Трюки, ужимки, выверты. Словно истинный волшебник наблюдает, как мнимый ясновидящий хладнокровно дурачит людей. Меня Суаре не одурачил, потому что я его увидел насквозь. Я одноглазый король в стране слепых.
– Конечно. Несколько раз. Честно говоря, не понимаю, из-за чего такой ажиотаж. Низкопробная стряпня, смесь нью-эйджевого бреда и обычных банальностей. Кстати, ты очень плохо ее отредактировал. Господи, читаешь, будто черновик. Но знаешь, что меня больше всего разозлило? Просто вывело из себя? Раздел о мужском облысении. «Не просто смиритесь с лысиной – восхищайтесь, радуйтесь ей». Прочитав этот пассаж, я понял, что Тупак Суаре – просто козел. Эдвин, с облысением не надо мириться. Лысина – признак старения. Как морщины, пигментные пятна, седые волосы. Знаешь, у меня артрит. Мне пятьдесят четыре, а руки уже превращаются в крючья. Пальцы не гнутся, суставы узловатые, будто дешевая древесина. Я едва держу ручку. У меня артрит, я лысею, и мне это совсем не нравится. Почему? Потому что это постоянное досадное напоминание о смерти. А ее, друг мой, не следует приукрашивать. Со смертью не надо «мириться». И уж конечно, черт возьми, не «восхищаться» ею.
– Настанет ночь – спокойно не ложись в кровать, – произнес Эдвин. – Сражайся, не давай дню угасать.
– Дилан Томас. Очень к месту, Эдвин. Может, тебя перевести в редакцию поэзии? (Да, есть отделы похуже, чем самосовершенствование и любовные романы.) «Спокойно не ложись в кровать…» Забавно, – произнес мистер Мид. – Все язвили в адрес тех, кто делал себе зачес. Ты видел таких – отращивают волосы с одной стороны и зачесывают жирные пряди через лысину. Смотрится смешно, и мы их высмеивали. Но причины таких зачесов далеко не смешны. Ни в малейшей степени. Эти люди так отрицают приближение смерти. Результат, конечно, дурацкий, но сам порыв, сами внутренние мотивации очень серьезны. Это по-своему печально и даже где-то поэтично. Можно сказать, почти героически. Но эти чудаки исчезли, заметил? – Мистер Мид откинулся на стуле, с недоумением покачал головой. – Не понимаю. Мне эта чертова книжка показалась просто дурно написанным сюсюканьем. Чего я не заметил?
– Ничего, сэр. Вы просто из тех трех десятых процента. По опросу отдела маркетинга, книга понравилась девяносто девяти целым семи десятым процента читателей. В разгар любой эпидемии болеют не все сто процентов. Значит, вы просто оказались невосприимчивы. Даже если книга попадет в каждый американский дом, всегда останутся эти упрямые три десятых процента, которых зараза не коснется. Цифра вроде небольшая, но только для Штатов это около девяноста тысяч. Даже смертельный вирус убивает не всех.
– Вирус? По-твоему, это вирус?
– Иногда мне так кажется.
– Нет, это не вирус. А как раз то, на что книжка, собственно, и претендует. Панацея. Никого ведь не заставляли ее читать. Сами захотели. Таков рыночный механизм – комбинация свободной воли, стадного инстинкта и вечной погони за быстрым кайфом. Вирус, говоришь? Нет. Совсем нет. Намного хуже. Лекарство. Лекарство от всех современных бед; лекарство от всех современных проблем – настоящих или придуманных. Смешно, однако люди, подобные нам с тобой, возможно, тайно влюблены в свои болячки. Это не вирус, Эдвин. Это рецепт. Плохо лишь то, что лекарство хуже болезни. Да, осторожнее со своими желаниями, Эдвин… – Он
– Мне пора, сэр.
– Хорошо. Жаль, что ты уходишь, Эдвин, но я тебя понимаю. Теперь тут не работа, а тоска зеленая. Мэй Уэзерхилл тоже сегодня уволилась. Она у себя, вещи собирает. Зайди к ней, не забудь, она просила. Эдвин поколебался.
– Сэр… я хотел попросить вас кое о чем.
– Мэй ушла. Ты ушел. Найджел… кто знает, где он теперь? Остались только я да Нед из бухгалтерии. Все давно ушли. А работают здесь только добровольцы. Представляешь? – Мистер Мид издал громкий резкий смешок. – Люди, принявшие учение Тупака Суаре, работают добровольцами. Художественная редакция, отделы планирования, распространения… все работают бесплатно, за спасибо. Мы не только получаем самые большие прибыли за всю свою шестидесятилетнюю историю, но к тому же никому не платим. Здорово, да? Помнишь Ирвина? Практиканта? Я его сделал начальником отдела научной фантастики, а он уволился через неделю. Повесил эту глупейшую записку насчет рыбалки… ненавижу. Что, нельзя просто уйти? Без всех этих трогательных прощаний?.. Так вот, Ирвин уволился, привесил записку, а через два дня явился. Теперь выполняет ту же работу, но бесплатно! Представляешь? Идиот.
– А Нед? Почему он до сих пор не ушел?
– Нед? Из бухгалтерии? Он обожает складывать числа. Говорит, бухгалтерия – это «блаженство». Ну и черт с ним, я оставил его в платежной ведомости. – Он встал, сделал очередную вылазку к бару. – Еще джина?
– Нет, спасибо. Надо еще Мэй перехватить. Но я хотел вас кое о чем попросить.
– О чем?
– Вы сказали про огромные прибыли, денежные запасы и небольшие расходы. А поскольку я содействовал этому благосостоянию, то, может… в общем, не полагается ли мне единовременное выходное пособие? Чтобы начать новую жизнь.
– Премию?
– Да, вроде последней зарплаты. В свете того, что я сделал для «Сутенира»…
– Что? С ума сошел? Я тебе не денежный мешок. Я дарил тебе в прошлом году «Зиппо»? Дарил? Что за неблагодарность… Убирайся к черту, надоел.
Эдвин вздохнул:
– Хорошо, сэр.
«Зря все-таки не сказал про „скотскую рожу“ и не дернул за хвост», – думал он, выходя из комнаты.
Глава сороковая
Мэй действительно собирала вещи. Повсюду – на столе, на шкафу – стояли картонные коробки, лежали фотографии ее кошки, теснились упакованные папоротники.
– Эдвин, – увидев его, произнесла она. – Хорошо, что зашел. Я хотела попрощаться.
Но он пришел не прощаться, а сгрести ее в объятия и увезти с собой. Словно Конан из Каморки.
– Нет, – ответил Эдвин. – Никаких прощаний. – И, набрав в легкие побольше воздуха, он прыгнул со скалы: – Мэй, давай вместе уедем отсюда. Я хочу быть с тобой. У меня ничего нет – ни работы, ни денег. Будущее мрачно, палец в гипсе, и я два дня не мылся. Меня преследует мафия, меня бросила Дженни и забрала все мои вещи. Я не знаю, что будет завтра, – но я хочу быть с тобой. Только с тобой. Мэй, давай вместе уедем!
Она повернулась и посмотрела на Эдвина – так, словно видела его впервые.
– Слишком поздно, – мягко сказала она.
– Понимаю, – кивнул Эдвин. И после долгой паузы произнес: – Ты уверена?
– Да, Эдвин. Слишком поздно.
Он печально повернулся, совсем не в стиле Богарта. Прощание получилось скомканным и неловким.
– До свиданья, Эдвин.
– Погоди-ка!.. – Он резко обернулся. – Погоди секунду!
– Что?
– Губы! – крикнул он. – Где, черт возьми, твои губы?
– А что такое?