Счастье™
Шрифт:
– Да. Я не играю в эти игры.
– Э-э, нет. Играешь. Только плохо. Ну скажи мне, зачем ты наобещал столько ерунды? Чем ты думал? Как в прошлом году, с тем твоим хитом. Как там его?
Эдвин отвернулся:
– Оставь меня в покое.
– «Смерть бэби-бумерам, смерть!» Так, да? «Их поколение – на пороге вымирания: морщины, седые волосы на лобке, импотенция, рак простаты. Поколение „вечно молодых“ одряхлело и вызывает жалость. Эти люди лысеют, страдают от газов, становятся жирными и дряблыми». Верно? Твоя аннотация. О чем ты думал, черт побери? Да еще назвал книгу юмористической.
– А мне
– Слушай… – Найджел наклонился к Эдвину так близко, что его галстук болтался над столом. – Что я пытался тебе внушить, когда ты состряпал эту рекламу? «"Вечно молодые" могут высказаться так сами, но это им не понравится. Они не любят, когда над ними смеются». Ты послушал меня? Ничего подобного. Послал меня на три буквы, если выражаться пристойно. На три буквы. Какой ты грубиян, Эдвин.
– Книга о бэби-бумерах покупалась бы. Ее бы продали херову кучу.
– Пойми, североамериканские бэби-бумеры ставят себя выше всех. Выше своих родителей, выше нас. И когда заходит речь об их месте в истории, они теряют чувство юмора. Мы с тобой прекрасно это знаем. Все это знают.
– Ну да. Я считал, что можно пойти против течения. Проявить твердость – для разнообразия.
Ни Найджел, ни даже Мэй не ведали, что Дуглас К. Опланд, автор «Смерти бэби-бумерам», – сам Эдвин Винсент де Вальв. Он рекламировал на планерке собственную книгу, это его рукопись мистер Мид назвал «незрелой, наивной» и еще множеством синонимов слова «молодой». И даже сейчас, когда Найджел вытирал об него ноги, книга пряталась в столе – жила, трепетала, не хотела умирать. (И кто знает, сколько подобных тайных рукописей лежат в редакторских столах, тихонько дышат, ожидая своего часа?.. Может, даже у мистера Мида одна-две таких припрятаны в укромном уголке.)
– Найджел, – сказал Эдвин, – не знаю, понял ты это или еще нет, но я тебя презираю. Меня от тебя корчит.
Тот нагнулся еще ниже, галстук свисал, голос стал еще более снисходительным:
– Ты презираешь не меня, мой милый. Ты ненавидишь то, что я символизирую. Успех, которого я добиваюсь, даже когда против нас ведут нечестную игру. – «Нас» – это, конечно, означало Поколение Икс. Он говорил так, словно это благородное братство, а не демографическая масса потерянных молодых людей. – Не меня ты ненавидишь, Эдвин.
– Неправда, – улыбнулся тот, засовывая галстук Найджела в точилку. – Именно тебя.
– Слушай, если хочешь, я могу тебя выручить, когда Мид вернется, ты только… эй, что за черт?.. – Он начал задыхаться. – Чтоб тебя, Эдвин! – Придушенный затянувшимся узлом, он выдернул конец галстука, скрученный и драный, а ручка точилки спазматически завертелась в обратную сторону. – Да чтоб тебя! Пошел ты ко всем чертям!
– Ай-яй-яй, – погрозил пальцем Эдвин. – Какой грубиян…
Побагровевший Найджел, изрыгая проклятья, извлек остатки галстука из точилки:
– Это был чистый шелк!
– А теперь это чистая срань.
– Я пришлю тебе чек, – пригрозил взбешенный Найджел, выбегая из комнаты. – Можешь не сомневаться.
– Приходи! Дверь всегда открыта!
Эдвин откинулся на спинку, сцепил руки за головой и вновь изумился собственному спокойствию. Язва ведет себя прилично, голова ясная, он радуется жизни. Примерно так же, как парашютист, у которого
Он не удержался и захихикал.
Так прошла неделя. Эдвин набирал все больше самоуверенности и спокойствия – настолько, что почти достиг состояния сатори. Или стаза. Иногда их трудно различить. Он понимал, что скоро все рухнет и взорвется, а план Мэй («провалившаяся сделка») не годится. У любого редактора «Сутенира» план сработал бы – но не у него. Начнутся расспросы. Контрольные звонки в «Рэндом Хаус». Угрозы, обвинения, оскорбления – и постепенно – медленно – петля затянется на его шее. Мистер Мид никогда не доверял ему до конца – и понятно почему. Эдвин как-то расправился с одним особо надоевшим автором. Убил его, так сказать, намертво. Не буквально, конечно. Просто прекратил с ним отношения, а когда о нем неожиданно спросили из отдела маркетинга, сказал: «Ну… он умер». Нет. Эдвин никогда не желал убить автора на самом деле. Он мечтал когда-нибудь встретить загадочного мистера Суаре, чтобы отблагодарить его как следует. За то, что прислал эту гигантскую рукопись. За то, что вызвал этот обвал, за то, что Эдвина уволили, загнали в нищету, в картонную коробку, заставили отковыривать засохший сыр от упаковок из-под пиццы. За то, что избавил его от рутины.
До приезда мистера Мида оставались считанные дни и даже часы, и Эдвин паковал чемоданы. Убрал все со стола, стащил несколько дискет, простился с теми коллегами, чье общество мог выносить, и наоборот. (Их оказалось немного. Точнее, одна Мэй.) Найджел предоставил счет за испорченный галстук на сумму сто тридцать шесть долларов, Эдвин послушно запихнул его в трусы и остаток дня на нем просидел. Чудесное веселое время. Удалось даже запоздало извиниться перед Мэй.
– Прости, – неловко сказал он, – что лапал тебя в такси. Прости, пожалуйста. Не будь я так пьян, ни за что бы этого не делал, честное слово. Даже не пытался бы.
Странно – почему-то ее это не утешило.
– Я знаю, – сказала она. Знаю.
В пятницу после работы Эдвин пригласил ее в бар, но она почти все время молчала. Лишь вертела в руках минералку, кивала и пожимала плечами, а на краю стакана, словно раны, оставались тусклые пятна красной помады.
Глава девятая
Понедельник, раннее утро.
Эдвин сел в кровати так резко, словно в плохом фильме ужасов резко сменили план. Конечно же! Маргаритки! Он вдруг все понял – их смысл, почему они так важны, почему они снились каждую ночь с того дня, как он потерял рукопись.
5.47. Мягким зеленым светом мерцал на часах жидкий неон. Рядом спала жена, мурлыча и похрапывая, похрапывая и мурлыча, занавеска на окне качалась от легкого сквозняка, вдох-выдох, вдох-выдох: медленный вдох, длинный выдох. 5.47 утра, а Эдвину хотелось подпрыгнуть и заорать «Эврика!». Он схватил одежду и, на ходу надевая штаны, запрыгал по коридору. Маргаритки! Ну конечно! Ликуя, он выскочил на улицу. Остановился. Вернулся, пнул кота и опять выбежал наружу. Опадала мелкая морось, мягкая, словно роса, но Эдвин ее не замечал. Он помчался по умытым зарей улицам к ближайшему метро.