Шрифт:
Пролог
Из зимней тьмы с трудом, не замечая человеческих жертвоприношений во имя свое, на небо выползает солнце. Все дольше оно задерживается на положенном месте, сливая вниз производимое тепло. Излишки, появившиеся по случайности.
Живое радуется, тянется к естественному источнику тепла. Единственному в их жизни, что не требует ничего взамен. Но живое все равно тратит силы, славя немого бога, скованного обличьем человечьим.
Сейчас они наслаждаются его вниманием. Вздыхают
Вокруг под ударами небесного огня отступает зимнее оцепенение. Вспарывается ледяная броня. Втягиваются белые щупальца под упавшие стволы, скрываются в расселинах. Но даже там до них дотягиваются едкие прикосновения тепла.
Сейчас они восхваляют солнце, а затем начнут его проклинать. Перемен долго ждать не придется. Еще вчерашние почитатели с ненавистью будут утирать пот со лба. И если бы не бесконечное расстояние, солнце насадили бы на вилы. Последствия их не заботят. Лишь сиюминутное ощущение.
Всякий благодетель рано или поздно оказывается на плахе. Не начни он раньше забрасывать в топку ненависти своих последователей.
Время радости быстро подходит к концу. Наслаждаться жизнью бесконечно не выйдет. Мягкое тепло отступает, насыщая пространство тяжелыми испарениями, в которых звенящими крылышками несутся болезни.
Вокруг все еще серо. Оттенки серого и коричневого. Мир нехотя добавляет жизни красок, но раньше этого отправляет в мир эмиссаров забвения. Мелкие твари, взбирающиеся по ногам, чтобы впиться в тонкокожие места, нащупать пульсирующий сосудик. Родичи ползающих тварей, наделенные чудесами полета, приземляются на незащищенную плоть. Тонким хоботком пронзают выбеленную зимой плоть, жвалами отрывают кусочки плоти.
Пережившие бесконечную зиму, ослабленные весенним голодом, должны столкнуться с новой напастью. Столь же старой, как жара в середине лета или лютый холод на вершине зимы.
Проклятия будут сыпаться из пустых голов. Уста их разверзнуться подобно пропастям, чтобы исторгнуть ненависть, придать слабым рукам направление. Отобрать чужое, чтобы выжить самому.
Покой проходит быстро, уступая место извечному топтанию на месте. Пока грязь не поглотит ослабевшего.
Глава 1
Деревня ведьм переживала зимние дни и ночи подобно другим деревням. Под слоем снега то возрастает, то истаивает под ударами оттепелей. Белизна долго не держится, скоро сменяясь серостью отраженного свинца неба.
В такие дни, месяцы люди стараются не покидать домов. Лишь большая нужда их гонит наружу, открывая лицо жалящим ветрам. Чтобы потом костяшки пальцев покраснели от жестоких ласк.
А иначе нельзя. За скотиной нужно следить. За водой – ходить. Приглядывать за болящими родичами, ожидая, когда они освободят место для нового общинника.
Ведьмы,
Назгал задавался вопросом, почему остальные добровольно отказываются от свободы. Бессмыслица какая-то. Что-то ведь ограничивает кругозор человека.
Ни Борд, замученный сложными вопросами, ни ведьмин круг не могли ответить на простой вопрос.
Точнее, ведьмы отвечали, но все это были общие фразы: люди загнали себя в рамки, люди не свободны, люди боятся. Разве это объяснение?
От Борда узнаешь и того меньше.
Первую седмицу воин еще баловался разговорами с товарищем. Потом ему надоело, он переселился в другой домик. Не осталось никого, кто готов слушать пустые слова, сложные вопросы.
Не осталось никого, готового перекапывать землю в поисках самородков. Слишком много труда это требует.
Назгал скучал всю зиму. Пытался вырваться из белого плена, распахнуть окно во внешний мир. Пройдя тысячу шагов, парень возвращался. Отлеживался потом день, два. Болели мышцы, болел шрам в промежности.
О последнем не забывал напоминать Борд, если судьба сводила парня и воина.
Словно два кусочка плоти на жгутиках делают из человека товарища! Воин искал спутника, но не хотел топать одной дорогой с кастратом. Тем более таким кастратом, что добровольно отсек "лучшую часть". Это уже какое-то язычество. Современные люди подобное не практикуют.
Тягостные месяцы. Потому, когда солнце уже уверенно держалось на небе, Назгал возликовал. Под перезвон капели он пел песни о грядущих свершениях. Истинная свобода, а не названная. Свобода от оков не имени, а обстоятельств.
Разве не об этом мечтает всякий живущий?
Борд ведь сам поминал о каких-то походах, чтоб кровь бурлила в жилах! Чего же отказывается теперь.
Солнечное тепло не требовалось культистам так, как простакам. И все же это тепло радовало даже их.
Ведьмы покинули дома, вновь начали собираться во дворе, занялись вышиванием. Подобным они будут заниматься бесконечно, пока смерть не приберет к себе очередную.
Их осталось восемь, но гибель спутницы, казалось, не отразилась на остальных.
Меся грязь на дороге, Назгал прошел мимо собрания ведьм. Он заглянул во двор и думал зайти, спросить, расспросить. Собственных чувств эти женщины не откроют.
Глядя на них, Назгал не понимал, чем они отличаются от простаков, которых презирают. Или не презирают, а считают другими.
Назгал ударил кулаком по ограде, затрещали черепа на заборе, крынки, разбитые горшочки.
Он привлек внимание.
– Я ухожу!
И повернулся, совершая собственно то, что сказал.
Обычно, слова простаков не вызывают у ведьм интереса. Пусть крестьяне, воины, священники разевают рот, выблевывая складные звуки. Эти слова ничто, наполнены пустым смыслом, не подкреплены истиной.