Счастье, несчастье...

Чайковская Ольга Георгиевна

— Заманчиво, — сказала Мать.— Можно попробо­вать. Давай спросим у папы.

Позвали Отца, он сказал, что это замечательная мысль — и кому только она пришла в голову?

— Мне! Мне! — Закричала Лена и тут же вдруг увидела нечто накрытое полотенцем. Под ним оказа­лась целая гора пирожков с яблоками. Какой тут поднялся смех! Ну, скажите, ну чему они так весело смеялись? Лена — это понятно, она маленькая, но почему хохотала Мать и посмеивался Отец? В разгар этого веселого общения пришел Колька, сказал свое «здрасьте», спросил, что за «хипеж», а Лена стала его упрашивать

посмотреть, как розы в ванне плавают лицом вниз — и с каким удовольствием.

— Надеюсь, что по крайне мере сегодня ты ни­куда не уходишь? — спросила Мать.

— Вот именно что ухожу,— ответил Колька.— Ровно в восемь часов.

— Постой... Но как же так... Сегодня день рож­дения бабушки...

— Ничем не могу помочь. В восемь ноль-ноль я отбуду.

— Куда?

— В направлении Н.,— сказал Колька и прошел в свою комнату.

— Пусть как хочет,— сказала Мать.— Пусть как хочет, а мы будем праздновать без него.

— Не на цепь же его сажать,— сказал Отец.

Тут пришла с работы Бабушка и сразу сказала: «Чем-то такое тут пахнет», ее спросили, что она хочет сперва, подарки или пир, она твердо сказала: «Пир», и начался праздничный шум, но тут Лена не удержалась и доложила, что Колька уходит.

— Как это уходит,— удивилась Бабушка.— Кот!— Колька появился из-за двери.— Это правда, что ты уходишь?

— Ровно в восемь,— ответил Колька.

— Сколько у нас сейчас?— беспечно спросила Бабушка.— Половина восьмого? Хорошо. Ровно в восемь ты уйдешь. Садимся!

Началось то веселье, чистое, беспримесное, кото­рое бывает в начале пира, а потом, когда наедятся, уже не бывает (обстоятельство, над которым стоит задуматься).

— Послушай,— сказал Отец Бабушке,— сегодня такой день... Скажи, если вот так с ходу вспомнить жизнь, а у хирурга жизнь — интересней не придума­ешь,— что тебе сразу вспоминается самое яркое? Или так с ходу не скажешь?

— Почему не скажешь,— тотчас откликнулась Бабушка.— Я точно знаю такой случай. Единствен­ный в своем роде. Хотите?

Все хотели.

— Было это после войны,— начала Бабушка.— Я тогда работала, как вы знаете, в больнице неболь­шого городка. Из соседних деревень к нам обраща­лись за помощью. Машина у нас была только грузо­вая, и мы, врачи, выезжали на лошадке, которой правил кучер Назар. Был он человек до крайности медлительный, флегматичный, никогда ничему не удивлялся, лошадка была ему под стать и тоже ничему не удивлялась. Однажды нужно нам было ехать на очень важную для нас конференцию. Езди­ли мы в областной центр поездом, а до станции нас довозили на той самой больничной лошадке.

И вот мы с моей сестрой (замечательная была хирургическая сестра) собрались, сели на нашу до­щатую тележку, поджали под себя ноги, потому что свесить их мешали довольно высокие борта (бог знает, кому они были нужны) и поехали. Лошадка наша еле трусила, а мы выехали поздно, опаздывали, волновались, что не успеем к поезду,— а следующий был через два часа, пропала бы наша конференция! И потому все время кричали: «Назар! Назар! Поско­рей!» Он, не говоря ни слова, нахлестывал лошадь, а лошадь

нисколько шагу не прибавляла. Ее наши дела не касались. Дорога тянулась все проселком, довольно тряским. «Назар!» — время от времени кричали мы, Назар хлестал лошадь, а та шагу не прибавляла. От волнения, от нетерпения мы с моей Софьей Захаровной даже подпрыгивали. И вот тогда у телеги под нами провалилось дно.

Бабушка сделала паузу, чтобы переждать Ленин визг.

— Провалилось, значит, под нами дно, и ноги на­ши оказались на земле, а мы сами в движущемся дощатом четырехугольнике телеги. Пришлось нам перебирать ногами. «Назар! — кричали мы.— На­зар! Ради бога!» Назар, натурально, не обернулся, а хлестнул лошадь. И вот эта проклятая тварь, долж­но быть, все-таки обернулась, во всяком случае ей вдруг стало весело, и она понесла. Кот, девятый час.

— Я... немного опоздаю,— ответил Колька, ста­раясь не смеяться.

— Ну, зачем же опаздывать. Ступай, ступай.

— Да что ты меня гонишь, я хочу послушать.

Но тут все закричали, чтобы Бабушка продол­жала.

— Что говорить? Мы с Софьей Захаровной взя­лись за переднюю перекладину телеги и побежали. Что есть силы кричали мы: «Назар!» — но он, обра­дованный, что лошадь наконец-то скачет, нахлесты­вал ее шибче. Мы пытались было толкнуть его в спи­ну, но он, как видно, решил, что мы опять его торо­пим, а потом мы его больше уже не толкали, а только , старались покрепче держаться и быстрей перебирать ногами. Мы с Софьей Захаровной были примерно одного роста, только она чуть потолще, так что состав­ляли недурную пару. Колька! Часы!

— Да нет же!

— Так мы въехали в поселок, что при станции, которая была как раз в другом его конце. Мы держа­лись. Проклятая лошадь шла уже вскачь, и можете себе представить, что бежали мы быстро. «Тройка. птица тройка,— думала я.— И какой русский не любит быстрой езды».— «Доктор!— кричали мне встречные.— Анна Васильевна! Куда вы это?» Я попробовала было им улыбнуться, чтобы показать, что все в порядке. А за спиной нашей слышался то­пот, это поселковые ребятишки пытались нас нагнать, но не могли. Куда там! Поднимая столб пыли, мы с шиком осадили прямо у кассы.

— А поезд?— спросил Колька среди всеобщего хохота.— Вы успели на поезд?

— Еще бы,— с достоинством ответила Бабуш­ка.— Мы даже рано еще прибежали.

Памятуя лозунг, вывешенный здесь на стене — «Число дающих советы существенно превышает чис­ло тех, кто хотел бы их слушать»,— будем осторож­ны с советами и назиданиями, просто я призываю приглядеться к этой семейной сцене. В ней нет ничего многозначительного. Наши нравственно-философ­ские обобщения присутствуют тут разве что в под­сознании взрослых; и цель — уменьшать количество зла в мире — тоже едва ли ясно осознана, но сейчас, пожалуй, достигается именно она. Конечно, всем ве­село в этот час, просто весело, и Бабушке тоже, у нее легко на сердце; все ее любимые с нею, пожалуй, она даже готова сказать мгновенью «помедли, повреме­ни». Но была у нее и своя особая цель — хотелось ей, чтобы Колька не уходил из дому. И он остался.