Счастье Анны

Доленга-Мостович Тадеуш

В Варшаву возвращались вместе, но Анна чувствовала, что каждый из них страдает от своего одиночества. Литуня неподвижно сидела у окна, пока не утомилась, и заснула тут же, закутанная пледом. Тогда только Марьян отозвался первый раз:

— Не знаю, не понимаю своей ситуации, — говорил он вполголоса, наклонившись к Анне. — Мне кажется, что я представляю для вас, для тебя и для твоего ребенка, какое-то препятствие.

Она ничего не ответила, а он добавил:

— Это мучает меня.

Как бы ей хотелось сказать ему

сейчас, что это действительно так, что это его собственная вина, потому что он такой, какой он есть, что ему нужно принять на себя ответственность за их счастье и за это счастье бороться, что его святая обязанность — заслужить доверие Литуни, что он уже не одинокий, кому можно ограничиваться созерцанием собственных абстракций, ненужных, да, именно ненужных, неважных и вредных. Что ему, что им до тех бесплодных разглагольствований. И чего стоит его непродуктивный, плавящийся в самоанализе разум!

Она не отозвалась, однако, ни словом.

Правда, когда-то в первые дни их знакомства она сама была ослеплена, очарована этой его удивительной интеллигентностью. Может, это и непоследовательно с ее стороны, но сейчас ей хотелось бы, чтобы он был обыкновенным серым человеком, чувствующим, мыслящим и просто работающим.

Он любил ее, и это не подлежало сомнению, но он мучился из-за того, что эта любовь требовала от него определенных, хотя и незначительных жертв, и прежде всего завоевания сердца маленького человека.

Варшава встретила их духотой плавившихся на солнце улиц. Насыщенный пылью воздух был тяжелым, от стен полыхало жаром, а из ворот тянуло сыростью.

Марьян никак не мог найти такси и поручил эту заботу носильщику. Вечер Анна провела за наведением порядка в своей квартире и устройством места для Литуни. Это так заняло ее внимание, что она даже не заметила отсутствия Марьяна; только когда ребенок уснул, она поднялась по лестнице и постучала в его дверь.

В шляпе и перчатках, так же как приехал с вокзала, он сидел на краю софы. На полу стояли нераспакованные чемоданы.

— Марьян, что с тобой? — испугалась она.

— Ничего, родная… Неврастения.

— Любимый, — она прижала его голову к груди, — нельзя тебе грустить. Я знаю, что моя любовь — это еще не все для тебя, но ты обижаешь ее своей грустью.

— Это правда, — печально подтвердил он.

— Нет, неправда, — рассмеялась она, притворяясь веселой, — я тебя понимаю и люблю. Знаешь что? Пойдем на ужин в «Оазит»!

— А Литуня?

— Уже спит.

— А это не опасно, оставлять ее одну?

Анну растрогала его забота о Литуне, и, хотя где-то внутри у нее пробуждались сомнения в искренности его внимания, она старалась скрыть это не только от него, но даже от себя. Она сообщила, что хочет посоветоваться с ним по поводу взятия бонны для ребенка. Обсуждение, конечно, как всегда, если речь шла о практических вещах, состояло в том, что Анна предлагала готовые проекты, расширяла

их, меняла, критиковала и наконец приходила к решению, а Марьян кивал головой. Самое неприятное было в том, что Анна все чаще замечала его совершенное безразличие к этим делам и усилие, с которым он старался сконцентрировать на них свое внимание.

Что касается бонны, советоваться, пожалуй, было излишним. В любом случае следовало взять какую-нибудь по возможности интеллигентную девушку, которая бы занималась ребенком во время отсутствия Анны. Учитывая маленькую квартирку, бонна должна была быть приходящей.

На следующее утро Анна появилась в бюро около девяти и свой бокс застала закрытым. Курьер объяснил ей, что «заменяющая ее пани заведующая замыкает бокс неизвестно по каким причудам».

— Да? — удивилась Анна. — С сегодняшнего дня бокс будет снова открыт, потому что я возвращаюсь в него, а пани Стопиньская займет свое прежнее место.

— Дай-то Бог, — вздохнул курьер.

— Почему, Зигмунт, ты вздыхаешь? — улыбнулась она. — Или вы думали, что я уехала на другой конец света?

— Нет-нет… Только разное говорят…

Он потоптался на месте, стер ладонью несуществующую пыль на стоящем рядом столике и махнул рукой:

— А что я там знаю…

— Не понимаю, что ты хочешь сказать, Зигмунт? — нахмурила брови Анна.

— А то, чтобы дал Бог и вы усадили эту проклятую бабу, потому что из-за нее…

Он внезапно замолчал: быстрым, уверенным шагом вошла панна Стопиньская. Прежде чем поздороваться с Анной, она сказала курьеру:

— Зигмунт, вы снова не вывесили нового расписания движения. Прошу вас немедленно это сделать.

— Добрый день, — приветливо протянула ей руку Анна.

— День добрый, пани, — ответила панна Стопиньская со своей показной вежливостью, подавая жесткую ладонь.

— Такое замечательное лето, а мой отпуск закончился. Нужно приступать к работе.

Панна Стопиньская, казалось, не слышала ее слов и снова обратилась к курьеру, отдавая ему какое-то распоряжение, после чего вынула из сумки ключ, вошла в бокс, не обращая на Анну внимания, сняла перчатки, шляпу, открыла стол и стала доставать бумаги. Анна тоже сняла шляпу и, несколько озадаченная поведением подчиненной, сухо сказала:

— Передайте мне, пожалуйста, работу. Экскурсию в Палестину не отменили?

В эту минуту в бокс постучал один из сотрудников, пан Ясиньский, поздоровался и расписался на листе бумаги, лежащем на краю стола. Сверху листа виднелась надпись «Табель присутствующих» и дата. Ясиньский поклонился и вышел, уступив дорогу входящей панне Калиновской; за ней входили другие, подписывались и выходили. Манера, с которой они здоровались с Анной, была какой-то неестественной. Панна Стопиньская к некоторым сотрудникам обращалась с разными замечаниями, но в таком тоне, точно была не коллегой их, а начальником.