Scar Tissue rus

Sloman Larry

Моей главной целью той осенью было поступить в хорошую среднюю школу. Предполагалось, что я поступлю в школу Бэнкрофт. Когда мы пошли посмотреть на неё, мы увидели, что она находилась в подозрительном районе, и всё здание было покрыто всеми видами графитти банд Лос-Анджелеса. Это место явно не говорило: “Давай пойдём в школу и повеселимся”. Итак, мой папа повёз нас в школу Эмерсон в районе Уэствуд. Это было классическое Калифорнийское Средиземноморское здание с пышными лужайками, цветущими деревьями и американским флагом, гордо развевающимся на лёгком ветерке. Плюс к этому, куда бы я ни посмотрел, везде ходили эти сексуальные тринадцатилетние девушки в их обтягивающих джинсах от Дитто.

“Что бы это ни потребовало, я хочу пойти в эту школу”, - сказал я.

Это потребовало назвать моим

домашним адресом адрес Сонни Боно (Sonny Bono) в Бэл Эйр. Конни (Connie) ушла от моего папы к Сонни, который недавно расстался с Шэр (Cher). Но все остались друзьями. Когда я последний раз приезжал к Сонни, он не нормально воспринял то, что я использовал его адрес, поэтому я поступил в школу.

Теперь нужно было найти способ добираться до школы. Я мог сесть на городской автобус, он шёл 4.2 мили вниз по бульвару Санта Моника. Проблема была в том, что компания RTA была в состоянии забастовки. Мой папа привык к тому, что постоянно ложился спать поздно, поздно просыпался, был большую часть времени под кайфом и всё время развлекал женщин. Поэтому он точно не собирался слишком уж обо мне заботиться, отвозить и забирать меня из школы. Его решением было оставлять пятидолларовую купюру на кухонном столе, чтобы я мог заплатить за такси. А возвращение домой было моей проблемой. Чтобы облегчить эту задачу, он купил мне скейтборд фирмы Чёрный Рыцарь с деревянной поверхностью и каучуковыми колёсами. И я ездил на скейтборде, ездил автостопом или просто шёл четыре мили до дома, одновременно открывая для себя Уэстдвуд, Беверли Хилз и Западный Голливуд.

Я провёл почти весь первый день в школе Эмерсон и ни с кем не подружился. Я начал волноваться. Всё казалось новым и непонятным. Придя из маленькой школы на среднем западе, я точно не был академиком. Но в конце дня у меня был урок искусства и творчества, там я и познакомился со своим новым другом. Шон (Shawn) был чернокожим парнем с яркими глазами и самой большой улыбкой. Это был как раз тот раз, когда ты подходишь к кому-то и говоришь: “Хочешь быть моим другом?”. “Да, я буду твоим другом”. Бум, и вы друзья.

Когда я приходил к Шону домой, это было настоящим приключением. Его папа был музыкантом. Для меня это было чем-то новым, папа, который шёл в гараж и репетировал со своими друзьями. Мама Шона была очень нежной и любящей, она всегда тепло принимала меня в их доме и предлагала мне разную экзотическую пищу, чтобы я мог перекусить после школы. А я родом из самой неизобретательной части света, если говорить о кухне. Мой кулинарный мир состоял из таких вещей, как белый хлеб, сыр Вельвеета и говяжий фарш. А они ели йогурт и пили странное вещество, называемое кефиром. Там, откуда я родом, еда была очень неразнообразна.

Но монета образования имела и обратную сторону. Я научил Шона новой технике карманной кражи, которую я изобрёл в том семестре и которую называл “Удар”. Я выбирал жертву, подходил к нему и врезался в него, прежде убедившись, что врежусь именно в тот объект, который хочу украсть. Это мог быть бумажник или просто лежащая в кармане расчёска, обычно цена украденного не превышала пяти долларов, потому что у большинства детей не было больше.

Моё антисоциальное поведение в районе школы неустанно продолжалось и в самом Эмерсоне. В ту же минуту, когда кто-либо противостоял мне, даже просто говоря мне отойти с дороги, я задирался к нему. Я был крошечным парнишкой, но очень шустрым. Поэтому вскоре я стал известен как парень, с которым не стоит связываться. И я всегда придумывал какую-нибудь хорошую историю, чтобы избежать наказания после драки.

Возможно, одной из причин того, что я не хотел быть наказанным, было то, что я бы подвёл одного из немногих людей, которые были моими примерами для подражания в то время, - Сонни Боно. Сонни и Конни заменяли мне родителей. Шоу Сонни и Шэр было, пожалуй, самым значимым явлением в телевидении того времени, и Сонни был очень щедр, предоставляя мне любую дополнительную заботу, в которой я нуждался. В его особняке на Холмби Хиллз всегда находилось место для меня, и мне предоставляли внимательную круглосуточную прислугу, которая готовила для меня всё, что я захочу. Он осыпал меня подарками, включая новый набор лыж, лыжные ботинки, палки и куртку, всё для того, чтобы

той зимой я смог поехать покататься на лыжах с ним, Конни и Честити (Chestity), дочкой Сонни и Шэр. Мы сидели на подъёмнике, и Сонни описывал мне свою версию жизненного пути, которая отличалась от версии моего отца и даже от версии Конни. Он определённо придерживался прямого и узкого пути. Я помню, как он учил меня, что единственная неприемлемая вещь это ложь. Не важно, делал ли я ошибки или запутывался в своём пути, я просто должен был быть с ним прямым и честным.

Однажды я был в его особняке в Бэл Эйр на вечеринке, где было очень много знаменитостей. Мне не было дела до разных Тони Кёртисов (Tony Curtises) этого мира на тот момент, поэтому я начал ездить вверх-вниз на старом деревянном лифте. Внезапно я застрял между этажами, и им пришлось использовать гигантский топор пожарника, чтобы освободить меня. Я знал, что у меня были большие проблемы, но Сонни не кричал и не унижал меня перед всеми этими взрослыми, наблюдавшими за моим спасением. Он просто спокойно преподал мне урок уважения к собственности других людей, чтобы я не играл с вещами, не предназначенными для игр.

Мне никогда не нравилось ожидание того, что я должен вести себя определённым образом, чтобы жить в этом мире. Я был двенадцатилетним парнем, созданным для плохого бесконтрольного поведения. Однажды в том же году, когда мы ходили по дому, Сонни и Конни попросили принести им кофе. “Как насчёт того, чтобы самим сделать себе кофе?”, - несколько заносчиво ответил я. Я мог без проблем приготовить кофе, но мне казалось, что они командовали мной.

Конни отвела меня в сторону. “Это поведение на грани приличия, - сказала она мне, - если ты будешь себя так вести, я буду просто говорить: ”Ты на грани“, и ты будешь знать, что нужно пойти и переосмыслить то, что ты только что сделал”. Я тут же забыл об этом. Там, откуда я приходил, я мог вести себя так, как я хочу. Мы с моим папой отлично уживались вместе, потому что не было никаких правил и инструкций. Он не просил меня готовить ему кофе, и я тоже не просил его готовить мне кофе. Там, откуда я был родом, каждый должен был сам о себе заботиться.

Я быстро взрослел и таким способом, который не был благоприятным для Сонни. Всё больше и больше я находился под кайфом, тусовался со своими друзьями, катался на скейтборде и совершал мелкие преступления. Я всегда незамедлительно делал то, что не должен был. У меня были собственные цели, и в них не входило проведение времени с Сонни. Поэтому мы отдалились друг от друга, и меня это устраивало.

Соответственно моя связь с папой становилась сильнее и сильнее. Как только я переехал обратно к нему, он стал моим примером для подражания и моим героем. Поэтому делать всё, чтобы поддерживать близкие взаимоотношения между нами, было моей миссией. И его миссией тоже. Мы были командой. Естественно, один из объединяющих нас опытов заключался в том, чтобы вместе заниматься этой авантюрной контрабандой травы. Мы брали семь гигантских чемоданов фирмы Сэмсонайт и до краёв наполняли их травой. В аэропорту мы ходили от одной авиалинии к другой, регистрируя эти сумки, потому что в то время на регистрации даже не узнавали, действительно ли ты летишь этим рейсом. Мы приземлялись в главном аэропорту, забирали все чемоданы и ехали на машине в такие места, как, например, Кеноша, штат Висконсин. По пути в Кеношу мы остановились в мотеле, потому что все сделки моего папы должны были занять пару дней. Я очень хотел пойти с ним на заключение сделки, но он имел дело с самыми отъявленными байкерами подонками, поэтому послал меня в кино, где шёл новый фильм о Джеймсе Бонде “Живи и дай умереть”. Его сделки заняли весь трёхдневный выходной, поэтому каждый день нашего пребывания там я ходил в кино, и меня это устраивало.

Нам нужно было вернуться в Лос.-А. с тридцатью тысячами наличными. Мой папа сказал, что деньги понесу я, потому что, если поймают кого-то вроде него с такими деньгами, то его точно посадят. Я согласился. Я предпочитал быть частью действия, чем сидеть в стороне. Мы приготовили сумку-ремень, наполнили её деньгами и приклеили к моему животу. “Если они опробуют арестовать меня, то ты просто исчезни куда-нибудь, - проинструктировал он меня, - просто претворись, что ты не со мной и продолжай идти”.