Сборник.Том 5
Шрифт:
— Прекрасно понимаю, сэр. Но какое отношение это имеет ко мне?
— Скоро поймете. Я намерен объединить Галактику уже сейчас и тем самым достичь цели, поставленной Селдоном, скорее-всего за триста лет. Одна из Академий — мир учёных — физиков — всё ещё процветает под моим неусыпным наблюдением. В условиях расцвета и порядка, царящих в Союзе, атомное оружие, разрабатываемое ими, способно победить всех и вся в Галактике — всех и вся, кроме, пожалуй, Второй Академии. Поэтому я должен больше узнать о ней. Генерал Притчер твёрдо убежден, что она вообще не существует. Я убеждён
Ченнис осторожно поинтересовался:
— А откуда вы знаете, сэр?
— Знаю! — неожиданно взорвался Мул. — Потому что в умах людей, находящихся у меня под контролем, происходят кое-какие изменения. Кто-то вмешивается! Мягко! Осторожно! Но всё-таки не настолько, чтобы я не мог заметить. И это вмешательство нарастает и затрагивает важных для меня людей в самые ответственные моменты. Теперь вам, думаю, не будет удивительно, почему я бездействовал по непонятной якобы причине последние годы?
Вот ваша задача. Генерал Притчер — лучший из моих людей, поэтому он наверняка не в безопасности. Он этого, естественно, не знает. Но вы не «обработаны», поэтому вас не сразу распознают как человека Мула. Вы сможете дурачить Вторую Академию дольше, чем кто-либо из моих людей. Может быть, достаточно долго. Понимаете?
— Гм — м — м… Да. Простите, сэр, хотелось бы кое о чём спросить вас. Каким образом я могу ощутить это… воздействие на ваших людей — конкретно, на генерала Притчера, если таковое произойдет? Они что — снова становятся «необработанными»? Нелояльными, так, что ли?
— Нет. Я же сказал вам, это почти неуловимо. И это-то как раз самое плохое, потому что заметить что-либо конкретное исключительно трудно, и порой мне приходится ждать, прежде чем принимать меры, не будучи уверенным в том, что именно происходит с «ключевым» человеком; то ли он допускает естественные ошибки, то ли его «обрабатывают» по-своему. С лояльностью ничего не происходит — поражаются такие качества, как инициатива и способность принимать решения. Они как бы стираются из сознания. Мне оставляют совершенно нормального с виду человека, но абсолютно бесполезного. За последний год таким образом обработали шестерых. Шестерых лучших моих людей!
Уголок его рта нервно задёргался.
— А они сейчас отвечают за работу тренировочных баз — и я всей душой желаю, чтобы у них не случилось ничего экстренного, что потребовало бы от них принятия решений.
— Но, сэр, а если допустить, что это всё-таки не дело рук Второй Академии? Вдруг это кто-то вроде вас… другой мутант?
— Нет. Всё чересчур тонко спланировано и чересчур надолго. Один человек торопился бы. Нет, это целый мир, и вы должны стать моим оружием против него.
Глаза Ченниса блеснули.
— Я счастлив, что вы оказываете мне эту честь.
Но от Мула не укрылся резкий всплеск эмоций. Прищурившись, он проговорил:
— Да, скорее всего именно вам доведётся совершить уникальный подвиг, достойный уникальной награды, — возможно, вам даже доведётся стать моим преемником. Даже так. Но не забывайте, что, кроме того, наказания мои тоже уникальны. Моя эмоциональная гимнастика рассчитана не только на создание верноподданности.
Легкая
Ченнис в страхе вскочил на ноги.
На одно лишь мгновение, лишь на одно короткое мгновение Ченнис ощутил, как его сознание сжало крепкой, безжалостной, невидимой десницей. Сильнейшая боль пронзила его мозг. Рука разжалась и отпустила его. Не осталось ничего, кроме кошмарного неукротимого гнева.
Мул объяснил:
— Не стоит гневаться. Это не поможет. Вы уже справились с собой, не так ли? Но я всё вижу. Поэтому просто помните, что воздействие такого рода я могу усилить и сохранить. Я убивал людей с помощью эмоционального контроля, и нет смерти более жестокой.
Мул снова остался один. Он выключил свет, и стена перед ним снова превратилась в окно. Небо было чёрным, и сверкающее тело Галактической линзы протягивало во все стороны бесконечные лучи, мерцавшие серебристыми украшениями на фоне черного бархата межзвёздного пространства.
Вся эта масса звёзд и туманностей, которых было так много, что они соединялись друг с другом и становились похожими на облака света, — всё это должно было принадлежать ему.
Оставалось сделать только одно, и он смог бы спать спокойно…
Чрезвычайный Совет Второй Академии собрался на заседание. Но мы не смогли бы услышать речей присутствовавших. Не увидели бы и заседания — в привычном смысле слова. Поэтому и неважно, кто именно на нём присутствовал.
Кроме того, строго говоря, нам не удалось бы точно воспроизвести детали этого странного заседания — всякая попытка описания того, что там происходило, грешила бы приблизительностью.
Тут мы имеем дело с психологами — и не просто с психологами. Скорее, скажем, мы имеем дело с учёными психологической ориентации. То есть с людьми, чьи фундаментальные понятия о научной философии абсолютно отличны от всех известных нам ориентации. «Психология» в привычном понимании слова — плод деятельности учёных, воспитанных на аксиомах, которые выведены на основании привычных представлений, типичных для естественных наук, и она имеет весьма отдаленное отношение к той ПСИХОЛОГИИ, о которой пойдет речь.
Рассказывать о ней — всё равно что объяснять слепому, что такое цвет, — и автор при этом так же незряч, как его читатели.
Всё дело в том, что мозг каждого из собравшихся прекрасно воспринимал сигналы, исходившие от мозга остальных. Они знали о том, как функционирует человеческий мозг, не только теоретически, но и за счёт специфического приложения этой теории к отдельным индивидуумам в течение долгого времени. Речь, к которой мы так привыкли и без которой наше общение было бы немыслимым, тут была не нужна. Фрагмент предложения равнялся длинному изощренному пассажу. Жест, усмешка, выражение лица — всё несло информацию. Поэтому автор возьмёт на себя дерзость вольно перевести небольшую часть заседания на язык, который бы поняли люди, разум которых с детских лет сориентирован на восприятие обычной речи, но, увы, с риском утратить нюансы тонкости такого общения.