Сборник стихов
Шрифт:
Он так испуганно и кротко является чужим очам, как будто девочка-сиротка, запроданная циркачам.
Мой голос, близкий мне досель, воспитанный моей гортанью, лукавящий на каждом "эль", невнятно склонный к заиканью,
возникший некогда во мне, моим губам еще родимый, вспорхнув, остался в стороне, как будто вздох необратимый.
Одет бесплотной наготой, изведавший ее приятность, уж он вкусил свободы той бесстыдство и невероятность.
И в эту ночь там, из угла, старик к нему взывает снова, в застиранные два
Над их объятием дурным магнитофон во тьме хлопочет, мой бедный голос пятки им прозрачным пальчиком щекочет.
Пока я сплю - злорадству их он кажет нежные изъяны картавости - и снов моих нецеломудренны туманы.
СОН
О опрометчивость моя! Как видеть сны мои решаюсь? Так дорого платить за шалостьзаснуть? Но засыпаю я.
И снится мне, что свеж и скуп сентябрьский воздух. Все знакомо: осенняя пригожесть дома, вкус яблок, не сходящий с губ.
Но незнакомый садовод разделывает сад знакомый и говорит, что он законный владелец. И войти зовет.
Войти? Как можно? Столько раз я знала здесь печаль и гордость, и нежную шагов нетвердость, и нежную незрячесть глаз.
Уж минуло так много дней, а нежность-облаком вчерашним, а нежность - обмороком влажным меня омыла у дверей.
Но садоводова жена меня приветствует жеманно. Я говорю: - Как здесь туманно... И я здесь некогда жила.
Я здесь жила-лет сто назад.
– Лет сто? Вы шутите?
– Да нет же! Шутить теперь? Когда так нежно столетием прошлым пахнет сад?
Сто лет прошло, а все свежи в ладонях нежности - к родимой коре деревьев, запах дымный в саду все тот же.
– Не скажи! промолвил садовод в ответ. Затем спросил: - Под паутиной, со старомодной челкой длинной, не ваш ли в чердаке портрет?
Ваш сильно изменился взгляд с тех давних пор, когда в кручине, не помню, по какой причине, вы умерли-лет сто назад.
– Возможно, но - жить так давно, лишь тенью в чердаке остаться, и все затем, чтоб не расстаться с той нежностью? Вот что смешно.
ЗАКЛИНАНИЕ
Не плачьте обо мне - я проживу счастливой нищей, доброй каторжанкой, озябшею на севере южанкой, чахоточной да злой петербуржанкой на малярийном юге проживу.
Не плачьте обо мне - я проживу той хромоножкой, вышедшей на паперть, тем пьяницей, проникнувшим на скатерть, и этим, что малюет божью матерь, убогим богомазом проживу. Не плачьте обо мне - я проживу той грамоте наученной девчонкой, которая в грядущести нечеткой мои стихи, моей рыжея челкой, как дура будет знать. Я проживу.
Не плачьте обо мне - я проживу сестры помилосердней милосердной, в военной бесшабашности предсмертной, да под звездой Марининой пресветлой уж как-нибудь, а все ж я проживу.
x x x
Однажды, покачнувшись на краю всего, что есть, я ощутила в теле присутствие непоправимой тени, куда-то прочь теснившей жизнь мою.
Никто не знал, лишь белая тетрадь заметила,
Так мучилась! Так близко подошла к скончанью мук! Не молвила ни слова. А это просто возраста иного искала неокрепшая душа.
Я стала жить и долго прожилуНо с той поры я мукою земною зову лишь то, что не воспето мною, все прочее - блаженством я зову.
СЛОВО
"Претерпевая медленную юность, впадаю я то в дерзость, то в угрюмость, пишу стихи, мне говорят: порви! А вы так просто говорите слово, вас любит ямб, и жизнь к вам благосклонна", так написал мне мальчик из Перми.
В чужих потемках выключатель шаря, хозяевам вслепую спать мешая, о воздух спотыкаясь, как о пень, стыдясь своей громоздкой неудачи, над каждой книгой обмирая в плаче, я вспомнила про мальчика и Пермь.
И впрямь - в Перми живет ребенок странный, владеющий высокой и пространной, невнятной речью, и, когда горит огонь созвездий, принятых над Пермью, озябшим горлом, не способным к пенью, ребенок этот слово говорит.
Как говорит ребенок! Неужели во мне иль в ком-то, в неживом ущелье гортани, погруженной в темноту, была такая чистота проема, чтоб уместить во всей красе объема всезнающего слова полноту?
О нет, во мне - то всхлип, то хрип, и снова насущный шум, занявший место слова там, в легких, где теснятся дым и тень, и шее не хватает мощи бычьей, чтобы дыханья суетный обычай вершить было не трудно и не лень.
Звук немоты, железный и корявый, терзает горло ссадиной кровавой, заговорю - и обагрю платок. В безмолвие, как в землю, погребенной, мне странно знать, что есть в Перми ребенок, который слово выговорить мог.
НЕМОТА
Кто же был так силен и умен? Кто мой голос из горла увел? Не умеет заплакать о нем рана черная в горле моем.
Сколь достойны хвалы и любви, март, простые деянья твои, но мертвы моих слов соловьи, и теперь их сады - словари.
– О, воспой!
– умоляют уста снегопада, обрыва, куста. Я кричу, но, как пар изо рта, округлилась у губ немота.
Вдохновенье - чрезмерный, сплошной вдох мгновенья душою немой, не спасет ее выдох иной, кроме слова, что сказано мной.
Задыхаюсь, и дохну, и лгу, что еще не останусь в долгу пред красою деревьев в снегу, о которой сказать не могу.
Облегчить переполненный пульс как угодно, нечаянно, пусть! И во все, что воспеть тороплюсь, воплощусь навсегда, наизусть.
А за то, что была так нема, и любила всех слов имена, и устала вдруг, как умерла, сами, сами воспойте меня.
ДРУГОЕ
Что сделалось? Зачем я не могу, уж целый год не знаю, не умею слагать стихи и только немоту тяжелую в моих губах имею?
Вы скажете - но вот уже строфа, четыре строчки в ней, она готова. Я не о том. Во мне уже стара привычка ставить слово после слова.