Сборник статей

Нойманн Эрих

Мы не отрицаем того, что в определенные моменты при­земляющий анализ творческого и нетворческого человека открывает подлинные факты. Личностные факторы имеют большое значение при лечении больных людей и при написании биографий людей творческих. Но анализ творчес­кого процесса начинается именно там, где заканчивается приземляющий анализ, - с расследования связей между личностными факторами и архетипическим содержимым, то есть содержимым коллективного бессознательного. Только благодаря этим связям индивидуум может стать творческим человеком, а его работа приобрести значимость в глазах коллектива. Приземляющий анализ творческого процесса и творческого человека не только неверен, но и представляет опасность для культуры, ибо не дает творческим силам воз­можность сбалансировать цивилизацию сознания, усиливает одностороннее развитие индивидуального сознания и сталкивает, как индивидуума, так и цивилизацию, в пропасть

невроза.

Результат подобного развития, даже сточки зрения одно­бокого рационалиста, противоположен ожидаемому. Ибо, если девальвация создающего символы бессознательного несет с собой резкий разрыв между рациональным созна­нием и бессознательным, то эго-сознание, само того не заме­чая, будет подавлено теми самыми силами, которые оно отрицает и стремится изгнать. Сознание становится фана­тичным и догматичным; или, если выражаться категориями психологии, оно подавляется содержимым бессознательно­го и бессознательно ремифологизируется. Оно, по-прежне­му, признает только рациональные доминанты, но, на самом деле, подвержено процессам, которые, в силу своей архетипичности, сильнее его, и которые предубежденное сознание не может понять. В результате сознание порождает бессознательные религии, как малого (вроде психоанализа), так и большого (вроде таких движений, как нацизм и ком­мунизм) масштаба. Именно псевдорелигиозными истоками этих догматических систем и объясняется их практическая неистребимость. Корни подобных догм находятся в архетипических образах, которые сознание решило изгнать; но они являются псевдорелигиозными, потому что, в противоположность подлинному религиозному содержанию, ведут к регрессу и распаду сознания.

Даже, если бы отношение сознания к архетипическим силам бессознательного, как к архаическим и сознанию враждебным, было бы оправданным (чего быть не может), то и тогда сознание могло развиваться только "постоянно помня о них", ибо в тот момент, когда оно теряет их из виду или начинает считать не существующими, оно, само того не осознавая, становится их жертвой. Когда мы рассматриваем человеческую душу как целое, в котором сознание и бессо­знательное взаимозависимы, как в своем развитии, так и в своих функциях, мы видим, что сознание может развиваться только там, где оно сохраняет живую связь с творящими силами бессознательного.

Развитие сознания не ограничивается осознанием "внеш­него мира"; в равной мере оно включает в себя осознание Человеком своей зависимости от внутрипсихических сил. Но это не должно восприниматься, как "рост" осознания субъ­ективных пределов, "поправка на особенности характера", не дающая возможность полностью увидеть проявление внеш­него мира, который мы определяем, как "реальность". Мы не должны забывать, что внешний мир, который мы воспри­нимаем нашим разделенным сознанием, это всего лишь сегмент реальности, и что наше сознание развило и диффе­ренцировало само себя таким образом, что стало специа­лизированным органом для восприятия именно этого конкрет­ного сегмента реальности.

Я уже подробно6 говорил о том, что мы платим очень большую цену за предельную конкретность нашего осознан­ного знания, которое основано на разделении психических систем и которое рассекает единый мир на полярные противоположности - собственно мир и душу.

Цена эта - резкое сокращение реальности, доступной нашим ощущениям. И мы уже говорили, что ощущение единой реальности является качественно иной формой ощущения, которая развитому сознанию представляется "нечеткой".

Ощущение единой реальности, которое как филогенети­чески, так и онтогенетически предшествует ощущению реальности разделенным сознанием, является в высшей степени "символическим". Первые психологи заняли удоб­ную позицию разделенного сознания и рассекли символ на компоненты, пребывая в убеждении, что что-то внутреннее было спроецировано наружу. В последнее время мы стали рассматривать символическое ощущение, как первичное су­ществование: единая реальность воспринимается адекват­но и з целом душой, в которой перегородки между системами либо еще не возведены, либо уже снесены. Например, рань­ше считалось, что символическое восприятие дерева вклю­чает в себя внешнюю проекцию чего-то внутреннего; человек проецирует психический образ на дерево - внешний объект. Но этот тезис оказался несостоятельным, хотя и представ­лялся правдоподобным эго-сознанию современного челове­ка, в восприятии которого единый мир разделен на внешнее и внутреннее.

На самом деле, как для нас, так и для примитивного человека не существует дерева - внешнего объекта и дерева - внутреннего образа, которые могут считаться фотогра­фиями друг друга. Цельная личность ориентирована на единую реальность, и ее изначальное ощущение той, по сути своей неведомой, части реальности, которую мы называем деревом, является символическим. Иными словами, острое

ощущение символа с его смысловым содержанием есть нечто первичное и синтетическое; это унитарный образ одной части унитарного мира. С другой стороны, внутренние и внешние "перцепционные образы" вторичны и производны. Доказательством является то, что наука, порожденная нашим изолированным и изолирующим сознанием, все еще находит остатки символов в наших перцепционных образах и стремится переместить нас в безобразный мир, воспри­нимаемый только посредством мышления. Но наша душа все равно упрямо продолжает воспринимать образы, а мы продолжаем ощущать символы, даже если теперь они явля­ются научными и математическими. Однако величайшие из наших ученых и математиков воспринимают эти символи­ческие абстракции сознания, как нечто сверхъестественное; эмоциональный фактор в субъекте, ранее принципиально изгнанный из научного исследования, снова возникает "так сказать, в объекте".

Развитие, по сути своей, неведомой субстанции неведо­мого и непредставимого единого мира несет с собой конф­ронтацию и дифференциацию; с помощью образов душа ориентируется в мире и адаптирует себя к нему таким спосо­бом, что становится способной к жизни и развитию. По этой причине мы называем эти образы "адекватными миру". Это развитие включает в себя символические образы, в которых видны части единой реальности. Последующий процесс дифференциации сознания, с его дуальной схемой внутрен­него и внешнего, души и мира, рассекает унитарный симво­лический образ на две части: на внутренний, "психический" и на внешний, "физический". Вообще-то, ни один из них не может быть производным от другого, поскольку оба они явля­ются образами-частями изначального символического един­ства, рассеченного надвое. Внешнее дерево является таким же образом, как и дерево внутреннее. Внешнему дереву "соответствует" непредставимая часть унитарной реальности, которую можно ощущать в образе только с относительной адекватностью; а внутреннему дереву соответствует часть ощущаемой, живой субстанции, которая опять же вос­принимается только с относительной адекватностью. Мы не можем воспроизвести внутренний неполный образ дерева из дерева внешнего, потому что последнее мы тоже воспри­нимаем как образ; мы также не можем произвести внешний неполный образ дерева из проекции внутреннего образа, поскольку этот внутренний неполный образ является таким же первичным, как и образ внешний. Оба они произрастают из первичного символического образа дерева, который более адекватен унитарной реальности, чем его неполные производные, - внутренний и внешний образы, существу­ющие во вторичном, разделенном мире.

Но "первичный символический образ" не сложен для на­шего восприятия и не чужд ему. При определенном состо­янии разума, которого можно достичь разными способами, объект "vis-a-vis" трансформируется для нас. Термин partici­pation mystique имеет почти такое же значение, но был придуман для чего-то, очень далекого от ощущений совре­менного человека. Когда вещь, пейзаж или произведение искусства, оживает или "становится прозрачной",7 это озна­чает, что она трансформировалась в то, что мы называем "унитарной реальностью". Tov что мы видим, становится "символическим" в том смысле, что оно говорит с нами по-но­вому, открывает нам что-то неведомое, само становится чем-то совершенно другим: категории "бытия" и "значения" совпадают.

Приводимый ниже отрывок из "Дверей Восприятия" Хаксли поможет понять, что я имею ввиду. Психическая трансформация, искусственно порожденная наркотиком мескалином, приводит автора к символическому восприятию единой реальности.

"Теперь перед моими глазами был уже не просто необыч­ный букет цветов. Я видел то, что видел Адам в утро своего рождения - чудо, поток мгновений обнаженного бытия.

"Это приятно?" - спросил кто-то. (В ходе этой части эк­сперимента все разговоры записывались на диктофон и у меня была возможность освежить свои воспоминания о том, что говорилось).

"Это не приятно и не неприятно", -ответил я. "Это просто есть".

"Istigkeit" - не это ли слово так любил Мейстер Экхарт? "Естие". То самое бытие, о котором говорит платоновская философия, - с той лишь разницей, что Платон совершил огромную, смешную ошибку, отделив Бытие от становления и отождествив его с математической абстракцией Идеи. Он, бедняга, так никогда и не увидел охапки цветов, сияющих своим собственным внутренним светом и почти дрожащих от напряжения значимости, которой они были заряжены; он так и не понял, что эта столь ярко обозначенная розой, ирисом и гвоздикой вещь была, не больше и не меньше, тем, чем они и были - мимолетной и, в то же самое время, вечной жизнью, постоянным исчезновением и, одновременно, чистым Бытием, охапкой мельчайших, неповторимых частиц, в кото­рых, в силу какого-то невыразимого и при этом совершенно очевидного парадокса, можно было увидеть божественный источник всего бытия".8