Сборник Попаданец
Шрифт:
Но права народная мудрость: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, в рыцарское звено, исправно бьющее из арбалетов по цели, полетели уже не ножи, а запаянные стеклянные колбы, со звоном разлетаясь, ударившись об пол.
— Твою ж! — выругалась Шернье, когда из колб повалил густой удушливый дым, чья прогорклость даже здесь наверху ощущалась горечью в горле. — Уходите!
Дымом заволокло все вокруг, причем изрядно затруднив видимость даже под высоким сводом крыши. Народ внизу, пошатываясь и задыхаясь в кашле, кто как ринулся к выходу, в здании осталась лишь она и еще один боец чуть левее нее, прячущийся за массивным деревянным перекрытием.
— Лови! — крикнула она бойцу, кидая
Опустив лицо и прикрыв его закованной в сталь рукой, она на приличной скорости сорвалась с места, прекрасно держа баланс и немного опасаясь, что сталь противника все же отыщет лазейку в ее броне. Не без оснований, так как уже через пару ударов сердца она почувствовала холод железа, вспоровшего кожу на голове, и слегка, на мгновение, дезориентировав неслабым ударом по черепу. Кровь мгновенно горячей тяжелой влагой побежала, щекоча шею прямо за шиворот, но все это не остановило ее, выводя на позицию ближнего боя.
Ух как сверкнуло! Ее верные клинки выбили сноп искр, скрестившись с похожими клинками в руках гибкого противника. Альва крутила сталь в ладонях, осыпая этого незнакомого бойца режущими протяжками, боясь идти на колющие удары, так как это плохая мысль — тянуться к противнику, открывая беззащитный бок. Хороший класс у бойца, мало того что все удары принимались легко и плавно не в противоход, так еще и умудрялся корпус смещенным держать, памятуя, видимо, о втором бойце с арбалетом. И не зря он о нем вспоминал, даже Шернье вздрогнула, когда раздался щелчок и гул распрямившихся плечей арбалета. Опасно стрелял, мог и командору своему вогнать по оперение болт между лопаток, но что ни говори, результативно, стрела мотнула тело, затянутое в облегающие серо-черные одежды, с мягкостью входя в плечо ближе к грудине и выбивая из рук противника один из ножей.
Секунда — и!..
Нет, столь драгоценное преимущество не было реализовано Шернье. Обрадовавшись, она блокировала рабочую руку противника, попытавшись своей второй провести удар в низ живота, за что и поплатилась, схлопотав удар ноги в голову, от которого у нее перед глазами поплыли зеленые круги, и она за долю секунды осознала, что срывается с балки вниз, уже не успевая восстановить равновесие.
Приземление вышло тяжелым, ее счастье, что частично путь к земной тверди прошел через разлетающиеся в труху старые ящики, которые хоть как-то смягчили удар. Она даже сгруппироваться не успела по науке, чисто на инстинктах уже пытаясь смягчить удар ногами и руками. Боль пронзила все тело, воздух с сипом вылетел из легких, и сознание поплыло в мягкую, убаюкивающую темноту забытья, лишь на секунду успев блеснуть яркой молнией мысли, наполненной через край яростью и злобой.
«Останусь живой — убью суку!»
Спит. Нет, вы только посмотрите на нее, она спит! С раннего утра и считай до полудня принцесса, словно конь «тыгыдымский», носилась по городу, не обращая внимания на мои стенания и лишь отмахиваясь от меня со словами: «Прекратите „нудеть“ барон, это вам не к лицу».
Мы были в магазине по пошиву платьев, мы были в магазине по пошиву зонтов и вееров, обошли неимоверное количество ювелирных лавок, ели пирожные в каком-то заведении «а-ля» кафетерий. Потом опять мерили платья. Нет, лично я не мерил, я молча, душой рыдал у примерочной, каждый раз изображая вежливую улыбку на вопрос принцессы: «А как вам этот наряд, барон?» Потом согласно кивал, что да, это и вправду прелестно и мило-премило, когда на ваших пальцах нанизано сто семьдесят девять тысяч всевозможных колечек и перстеньков.
Вот
Мои ноги гудели от этой беготни, уши опухли от ее болтовни, а улыбка на лице застыла, сведенная судорогой, и напоминала больше волчий оскал, чем то, чем она являлась еще каких-то пару часов назад.
Но мое счастье, что нам на пути попался милый и ухоженный парк с разноцветными клумбами, ухоженным кустарником, разлапистыми деревьями с тенистой кроной и манящими ажурными лавочками, отлитыми из чугуна. Это было просто блаженство, когда я водрузился на лавку, вытягивая натруженные ноги. Бедная принцесса, похоже, тоже порядочно вымоталась, правда, в отличие от меня, была в взволнованно-радостном состоянии пьянящей свободы. Похоже, детеныш королевских кровей впервые находится в конфронтации собственных интересов и желаний своих родителей, а также помножил все это безумство на подростковую сумасбродность с бесшабашностью. Ну да, кто таким не был? Все мы когда-нибудь впервые сбегаем из дома, прямо как в песне старинной господина Ревякина:
Не ищи меня, мать, ушел день обнимать. Ты прости меня, мать, — пропал ночь обнимать. Чья беда, что мы все навсегда уходили из дома. Времена, когда мы навсегда уходили из дома. Это было тогда, когда мы уходили из дома. Времена, когда мы навсегда уходили…Да уж, юность бесшабашная, не хочу и баста, хочу гулять, подите прочь, мне недосуг. Глупость несусветная, но не мне судить сего «ребятёнка». Неприятно то, что я, со своим багажом занудного жизненного опыта, могу с точностью до секунд предсказать уйму всевозможным неприятностей, что обрушатся на мою голову, когда во дворце не досчитаются этого торнадо.
Катрин первое время еще вертелась на лавке, извергая на меня поток всевозможной щенячьей радости, облеченной в словесную форму, пока полуденное солнышко не набрало силы, даря земле с запасом жара и пресекая на корню любое желание, резко двигаться, погружая все в сонную звенящую тишину этакой местной фиесты. Юная леди стала потихоньку «кунять», голова опускалась к груди, и наконец она, совершенно наплевав на так любимый ею этикет, растянулась в полный рост на лавке, использовав вместо подушки мои коленки.
— Я на пять минуточек, барон, закрою глаза, честно-пречестно… — затухающим голосом прошептала она, оставляя меня один на один со своими внутренними демонами-мыслями посреди мерно угасающего уже великолепия летнего парка.
Спит. Просто спит, счастливая, видимо, до безобразия и радостная от своей свершенной глупости. Хорошо сидим. Я в задумчивости рассматривал редких прохожих, в основном уже пожилых людей, что во всех мирах и в любом столетии всегда стайками слетаются к таким вот одомашненным уголкам природы в эпицентрах каменных городов. Ну а они в свою очередь рассматривали нас, кто с покачиванием головы, этак осуждая, а кто с улыбкой на лице, ибо сам был грешен счастьем молодости и моментами, когда вы, взявшись за руки с прелестной прелестницей, гуляли и обнимались, не замечая условностей серого мира.