Шрифт:
Джузеппе Бонавири
СБОР ВИНОГРАДА
— Славный нынче виноград уродился, — замечает
На востоке за горами занимается заря.
— Мария спит еще, надо бы ее разбудить, она с вечера просила, — вспоминает тетушка Пина, прибирая раскиданные возле дома ящики.
— Ох, до чего ж хорошо поспать! — говорит спросонок их дочь Мария. — Куда в такую рань — звезды вон еще не погасли.
Снаружи разливается запах лаванды, из листвы олив доносится птичье пение. По склону холма тянутся темно-зеленые лозы. Веет легкий ветерок, будто слетевший со звезд, а на комья земли то и дело впрыгивают кузнечики.
— Начнем с мускатного, что под вишней растет.
Люди работают, а земля тем временем мчится навстречу солнцу.
— Вот и день настал, — говорит Мария, — перекусим?
Лучи позолотили черный хлеб, сочные грозди винограда тяжело свисают к земле, среди резных листьев блестят глаза. Вдали раздаются голоса:
— А что, хорошее будет сусло в этом году!
— Идите, идите к нам, дядюшка Арриго! А, так вы и Пьетро вашего с собой привели? Вот и хорошо! Работы всем хватит!
Нас четверо. Мы оттуда, с реки. И я, Пьетро, с ними.
— Иди сюда, — говорят мне.
И мы идем, оставляя следы башмаков на свежей земле, ведем за собой двух черных мулов, нагруженных большими ящиками; мулы раздувают ноздри, принюхиваются к полевым запахам. Мария, глядя на меня, надкусывает виноградину, и губы ее делаются влажными. Мелкие ягоды катятся на землю и блестят, словно искорки. Руки так и мелькают в зарослях лозы; день на винограднике тянется долго.
— Споем? — предлагает Мария.
— Самое время прочистить глотку, — откликается кто-то.
В воздухе гудят пчелы. Из ящика, когда туда ссыпают виноград, вылетает целый рой. Руки липкие, по спине струится пот, среди жухлых опавших листьев
— Воды бы надо принести.
— Сейчас схожу к колодцу, — говорю я.
— Давай, Пьетро!
Я рад, что можно передохнуть, и поспешно вскакиваю. Иду в тени тонких олив и низкорослых, будто оцепеневших церсиков. Мария втихомолку следует за мной. Из-за фигового дерева меня окликает нежный голосок:
— Эй, Пьетро!
Я останавливаюсь.
— Это ты, Мария?
— Я с тобой. Хочу напиться, а то голову так напекло.
Мы идем по полю; под ногами поскрипывают стебли пшеницы.
— А вон и колодец. Как здорово!
— Спускай ведро! — говорит Мария. — Веревка отсырела. А правда, что ведро плачет, когда падает вниз? Меня иногда страх берет. Брата покойного вспоминаю. Его звали Симилио. Как услышу какой-нибудь шорох, особенно ночью, мне все чудится, что это он. Вот и сейчас будто он там, в воде, прозрачный такой, бледный, как в тот последний вечер перед смертью. Ему было двадцать.
— Брось, не думай об этом. Иди сюда, давай вместе заглянем в колодец!
— Ишь чего захотел!
Она улыбается. Рядом тянет к небу ветки тутовник. Муравьи длинной узкой вереницей, похожей на женский волос, стремительно исчезают в трещине ствола.
— Вон там внизу мы, видишь? — говорит Мария.
— А камни такие прохладные, влажные.
— Смотри, как мои волосы колышутся в воде. А у тебя глаза блестят и кажутся такими огромными… Красиво, правда?
— Ух, какая черная вода! И слова звучат так гулко, словно эхо.
Она швыряет в воду камень.
— Видал, какие волны? И лица наши, взгляни, искривились и теперь слились в одно…
— Слышишь, поет кто-то, даже сюда голос ветром доносит…
— Пьетро!
— У тебя щеки пылают, как огонь…
— А ты потрогай.
На обратном пути равнина снова обдает нас жаром, и солнце, ставшее голубым, словно небесный слиток, готово расплавить землю, которая продолжает свой вечно юный бег во вселенной.