Шрифт:
Створки турникета сомкнулись прямо перед ней, словно хотели укусить.
У нее был с собой жетончик, сохранился с прошлой поездки, она нарочно заранее положила его в карман пальто, чтобы быстро. Оказывается, нет, нужен билет, картонный такой, и его надо куда-то совать.
Кто-то толкнул ее в спину. Она попятилась. Обернулась.
За этими новыми билетами
Приезжих.
Гребенка эскалатора, эскалатор, чужие затылки. Кольцевая, переход на радиальную. Радиальная, конечная, поезд дальше не идет. Выход, выход, выход.
Асфальт был серый, и небо серое, и ярко-желтые листья словно бы висели на этом сером, светясь сами по себе.
Встречные огибали ее, словно она была чем-то вроде рекламного щита или столба, никем. Кроссовки, сапоги, кроссовки. Сапоги. Джинсы. Кожаная куртка. Черное пальто. Твид. Черное пальто. Кожаная куртка. Они иначе повязывают шарфики, вот что. Да, наверное, в этом все дело.
Она вдохнула полные легкие сырого воздуха, а выдохнула облачко пара.
На бетонном козырьке подъезда сидела, растопырив ноги, розовая крупная кукла.
Регина в бежевой блузке и юбке-карандаше уже приплясывала у двери. Раньше у Регинки были крупные локоны, а теперь прямые, блестящие в свете коридорного светильника. Или это Регинка тогда их подвивала?
Она хотела сказать, что так задержалась, потому что в кассу стояло очень много народу, целая толпа, все с поезда, и все без билетов, но Регина перебила:
— Кофе на плите, йогурт в холодильнике. Сыр, колбаса, нарезка, все в холодильнике. Полотенце я чистое повесила. Хлеб там немножко есть, потом я куплю. Или сама купишь. Ключ вон висит запасной. Ты позвони потом, да? Или я позвоню.
Регина торопилась, и потому говорила быстро и напористо, словно была не рада, а может, и правда не рада?
Когда Регина приезжала к ней, она-то отпросилась с работы. И накупила всяких вкусностей, и потушила мясо с черносливом.
Правда, потом они поссорились. Но потом вроде помирились.
К оконному стеклу снаружи прилип мокрый лист, да так и остался, словно бы крохотный зверек, одинокий, дрожащий, дружелюбный.
На самом деле хорошо, что ее оставили одну, никто не помешает помыться, переодеться и все такое. После поезда человек весь какой-то липкий. И эти месячные еще. Почему, как важное или нужно ехать, всегда месячные?
В животе сжалось и распустилось.
Сначала помоюсь и переоденусь, а уж потом… нет, надо сразу. Сразу, пока не передумала.
Гудки, гудки, гудки.
Она вдруг осознала, что все это время не дышала, и уже собираясь сбросить звонок, выдохнула — резко, так что ребрам и наросшей на них плоти стало просторно в тесноватом новом лифчике с пышными поролоновыми прокладками.
— Да, — сказали там, далеко-далеко, она не очень знала, где. — Да?
— Куда пойдешь? — Регина подняла брови; что она с ними делает,
Она не помнила никакого Васича.
— Компьютерный маньяк совершенный. Если не покормить, вообще поесть забывает. А кормить некому.
Ага.
Сам-то Васич в курсе, зачем его на самом деле позвали?
Она же не просила Регинку. А теперь получается, что все испортила, и себе, и им.
Стоило ей только собраться в поездку, давно задуманную, и предвкушать, и радоваться уже одним этим предвкушением, как тут же подворачивалась другая поездка, в сто раз интереснее, и переигрывать было поздно, и радость оборачивалась неутоленной печалью, потому что на сбывшуюся маленькую радость падала тень той, несбывшейся. Стоило наконец-то решиться и поменять постылую работу, ну не на бог весть что, но уж получше прежней, и тут же вот оно, и лучше не бывает, только надо соглашаться быстро, очень быстро, а она только-только приступила — и что?
Выигрывает тот, кто жертвует малым ради большого, длинные броски поверх обязательств, поверх постылого чувства вины, аккуратных планов, маленьких последовательных перспектив. Еще знать бы, где большое, где малое. Чем и ради чего пренебречь? Чем пожертвовать?
Регинке везло, у нее все получалось само собой, как бы вытекало одно из другого — любящие родители — связи — институт — муж-сокурсник — квартира — ребенок — работа — связи — карьера.
Абрикосовый кухонный светильник, дощатый кухонный стол, волосы Регинки отблескивают теплым, розовым, волосы Лехи теплым, бронзовым. У рыжих очень нежная кожа, подумала ни с того ни с сего, белая, чуть сероватая, как деревенское молоко, и веснушки, везде, наверное, веснушки, и вот, когда он раздевается, совсем-совсем, то…
Она набрала в легкие воздух, выдохнула. Объяснила, почему не может вечером.
— Что? — брови Регинки задрались еще выше. — Ты это всерьез?
Она накрасила глаза, потом смыла. Потом опять накрасила. Веки припухли, получилось еще хуже. Ладно, сойдет. Причесалась сначала так, а потом так. Надела свитер-поло и черные брюки.
Регина сказала:
— Сними вот это и надень вот это. Это вроде понарядней.
А Леха сказал:
— А по-моему, и так хорошо, нет?
А Грызун сказал:
— Стопудово маньяк. Сначала будет хорошим-хорошим. Понимающим таким. И скажет, что одинок и давно мечтал и что женится и все такое. А потом зазовет к себе домой и там заставит делать всякие мерзкие штуки, а потом свяжет или прикует к батарее и начнет медленно резать, по кусочку, и сначала отрежет язык, чтобы не кричала, а потом отрежет сами знаете что. Давно вот так знакомится, и его ловят, но поймать не могут, потому что он разными именами подписывается и урлы меняет все время, хитрый. Все маньяки хитрые.