Савелий Крамаров. Сын врага народа

Стронгин Варлен Львович

— Отличный был артист, — согласился Крамаров, — но он работал с авторами, писавшими серые произведения, точнее, то, что легко проходило инстанции, что устраивало начальство. Ему, конечно, трудно было перестроиться на русского канадского зрителя. Учтем его ошибки! — улыбнулся Савелий, чтобы поддержать меня и себя.

Мне хотелось помочь другу, я старался, очень, но каждую вторую мою репризу Савелий браковал, и весьма доказательно. Я почти не сопротивлялся, не отстаивал свой текст, на самом деле не зная, как его примут на Западе.

Вспомнил очень старый, но мало кому известный анекдот, вернее

сценку приезжавшего в Москву Пражского театра миниатюр, переделанную мною в анекдот. «Шестнадцатый век. Холл древнего замка. По холлу прохаживаются маркиз и звездочет. За ними следует лакей с подносом, уставленным бокалами с шампанским. Маркиз волнуется, у него с минуты на минуту должен родиться ребенок. И он спрашивает у звездочета: «Что говорят по этому поводу звезды?» Звездочет выглядывает в окно и замечает: «Если у вас родится девочка, то вы проживете длинную жизнь, если мальчик, то немедленно умрете». Внезапно в холл вбегает служанка: «Маркиз! У вас родился ребенок!» — «Кто?!» — восклицает маркиз. «Мальчик!» — сообщает служанка, и тут же замертво падает лакей с подносом». Савелий откровенно, радостно смеется:

— Беру! Спасибо!

— Не за что, — оправдываюсь я, — это не мой анекдот.

— Зато очень смешной и наверняка неизвестный в Штатах!

Мне кажется, что я нашел ключик к тому материалу, что нужен Савелию. Отбросив все остальные заказы, тружусь только над этим фельетоном. Ведь это не только моя последняя помощь другу, но и своего рода прощальный подарок.

Работа закончена. Савелий доволен материалом. Я даже не напечатал его. Отдал текст, написанный от руки. И сейчас, по прошествии десятков лет, помню лишь одну репризу из него, и то лишь потому, что с нее начинался фельетон и мы долго работали над ней. «Я снялся в России в тридцати четырех фильмах, — тут же репетировал начало фельетона Савелий, проверяя, ложится ли текст на него, разговорен ли он, не перегружен ли лишними словами, — я играл дураков, недоумков, недотеп и подумал, что Америка страна богатая, сильная, и станет ли в ней одним дураком больше или меньше — ничего с ней не случится!»

По большому секрету Савелий рассказал мне, что у трапа самолета его встретит импресарио Виктор Шульман и во главе бригады из русских артистов-эмигрантов пошлет по Штатам, Англии, Израилю, Австралии и Новой Зеландии.

— А сколько ты получишь за эти гастроли? — задал я типичный «совковый» вопрос, который в те времена считался элементарным и даже приличным.

— Двадцать тысяч долларов, — ответил Савелий, — это много или мало? За шесть месяцев выступлений?

— Не знаю, — покачал я головой.

— Бригада вроде получается неплохая, — сказал Савелий, — конферансье Марк Горелик — бывший ведущий Красноярского мюзик-холла, певцы Жан Татлян, Лариса Мондрус, Нина Бродская и я — единственный юморист, кроме Горелика. Минут десять буду читать твой фельетон, затем показывать пантомимы…

— А потом, что будешь делать потом, после гастролей? — поинтересовался я.

Савелий ответил осторожно, но без раздумий:

— Стану перебираться поближе к Голливуду.

Я облегченно вздохнул — Савелий мечтает о кино, значит, не погрязнет в эстрадных выступлениях.

— Ты надеешься на успех в кино? — прямо посмотрел я ему в глаза.

Он

молчал, раздумывал минуту, потом медленно рассказал мне, что видел, как фильм с его участием смотрели шведы. Когда он появлялся на экране, они смеялись.

— Это еще ничего не значит, — наверное, чтобы не сглазить, испуганно произнес он, — шведы не знали русского языка. И над Пуговкиным смеялись. Он — мастер юмора величайшего класса. Он учил меня естественно чувствовать себя перед киноаппаратом. Играть роль, а не юморить. «Бог подарил нам природный юмор, — говорил мне Михаил Иванович Пуговкин, — мы должны точно сыграть роль, смыслово и актерски, по возможности — вдохновенно, и ни в коем случае не жать, не переигрывать». У меня здесь были отличные учителя — Вицин, Пуговкин, Леонов, Куравлев, Гайдай… — задумался Савелий и перевел разговор в другое русло, чувствуя, что расставание с замечательными коллегами начинает разъедать его душу.

Он пришел ко мне прощаться через неделю, а еще через неделю я узнал, что ОВИР отказал Савелию Викторовичу Крамарову в разрешении ехать в Израиль на воссоединение с родным дядей.

— Дядя, даже родной, не является вашим прямым родственником, — объяснили Савелию в ОВИРе, — родители, дети — другое дело, с ними воссоединение разрешается. Поэтому извините! Мы вынуждены отказать вам в выезде в Израиль!

Савелий непонимающе оглянулся вокруг, как бы ища поддержки у здравомыслящих и добрых людей:

— Но у меня нет других родных! Более близких, чем этот дядя! Нет во всем мире!

В ответ последовало молчание. Сурово и бессмысленно глядели на него серые овировские стены.

Пугал висящий на стене черепообразный портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского, исполненный в черном цвете.

«Где-то поблизости должен быть портрет Сталина», — подумал Савелий и не ошибся. Проходя мимо актового зала, в который была приоткрыта дверь, он увидел на сцене, за столом президиума, на специальном постаменте бюст Ленина, и над ним, на стене, портрет Вождя и Учителя, правда, небольшого размера, ненамного больше семейной фотографии.

Чиновник, разговаривающий с Савелием, нервно теребил в руках его документы. Он понимал, что ситуация необычная, что израильский родственник Крамарова действительно самый близкий ему, к тому же пенсионер, а не работник МОССАДа, фигура не опасная. Другого еврея в таком положении выпустили бы в Израиль, но только не артиста Крамарова. По соответствующей линии из Госкино в ОВИР пришло грозовое указание: ни в коем случае не выпускать Крамарова из России, даже если найдется у него в Израиле прямой родственник, и даже не один. В любом случае протянуть волокиту с выездом максимально. Сколько именно месяцев или лет — не указывалось. Значит, никогда или до особого разрешения.

Чиновник резко протянул Савелию документы, и тот машинально взял их, при этом лицо его посерело, потускнели глаза, поникла фигура, и чиновнику стало жаль любимого артиста, и если бы не обстоятельства, разделяющие их, он набрался бы смелости попросить у Савелия автограф, а сейчас мог сказать лишь то, что разрешалось правилами, но тут впервые в жизни чиновник смягчился.

— Можете снова подать документы.

— Когда?! — встрепенулся Савелий.

— Ровно через год, — ответил чиновник.