Саваоф
Шрифт:
Я думала, что быстро определю, что это. Не так уж много Елена произнесла фраз в том разговоре. Тем не менее, слушая и обдумывая каждое ее слово, я ничего не заметила!
Елена сказала только:
«И охота вам считать чужие деньги?»
«Алехан решил склонить нас к групповому сексу».
«Марианна, хватит!»
«А сейчас какие у вас пароли?»
«Да ну».
Мужу: «Антон, не надо!» и «Тебя предупреждали, не лезь».
И, наконец, «Оставьте вы ее в покое».
Ни одна из фраз не была каким-либо утверждением, которое можно было изменить. Точнее — изменить так, чтобы то, что было ложью, стало правдой!
Или это
Но тогда почему подмены не заметил тот, кто говорил, а заметила только Елена?
Пока я думала об этом, запись закончилась. Гергиев продолжал молчать. То, что он увидел, противоречило тому, что я ему рассказывала вчера. Ведь я утверждала, что назвала пароли. А теперь призналась, что это свидетельство кем-то изменено, и все, что я могу представить в свою защиту — это слова моего мужа. Следователь еще не знает, что Микис и Марианна опровергнут наше с Антоном утверждение, но даже и сейчас, думая, что у нас есть еще двое свидетелей, он должен считать мое так называемое «доказательство» бредом сумасшедшего.
И почему он молчит?
— Мда... — сказал он. — Вы утверждали, что все записано на диск...
— Я же говорю, что боялась признаться сразу. И потом это не первоначальная запись — это ее обработка на специальной игровой программе. В принципе, мне ничего не стоило изменить этот вариант еще раз. Игра «Саваоф» в том и состоит, что можно менять заданные обстоятельства. Меняли запись или нет, экспертиза все равно бы показала, что это виртуальные персонажи, а не мы. Вы можете спросить у разработчиков программы...
— Мы у них уже спрашивали. Вчера, — помолчав, сказал он. — Они сказали так же: эта запись — фикция. Ни один суд ее не примет.
— И тем не менее я не могла о ней не сказать! — уже с отчаяньем произнесла я. — Мне кажется, это как-то связано: и бегство Антона, и смерть Елены, и изменения на этом диске!
Краем глаза я заметила, что Алехан пошел пятнами. Наверное, он тоже понял, что шансы выпутаться стали ничтожны. «Уже в течение этого месяца он потеряет меня навсегда! — подумала я. — И заодно потеряет квартиру, машину, останется со своей убогой зарплатой, один, без собеседника! Тут пойдешь пятнами!»
— Да, это связано, — вдруг сказал Гергиев.
Мой муж недовольно прищурился, но следователь не обратил на него внимания.
— Если бы мы просмотрели все это вчера, уверяю вас, ваши фантазии только осложнили бы дело. Материалы можно было передавать в суд. Эта запись... Фигня эта ваша запись, вы уж извините. Ни один суд не принял бы ее во внимание, да и не имел бы права рассматривать компьютерную игрушку как вещественное доказательство. Но за сутки кое-что произошло...
На улице громко закричал ребенок, залаяла собака. Со двора в квартиру ворвался ветер, занавеска взлетела почти до потолка. Я вдруг стала лучше слышать звуки, даже телевизор у соседей заговорил разборчиво. У меня такое бывает: слух обостряется, и мне начинают мешать вода в трубах, электричество, бегущее по проводам, пласты воздуха, перемещающиеся от окна к дивану...
— Вы сейчас проедете со мной, — сказал следователь. — А ваш муж ответит моему коллеге на ряд вопросов. Точнее, внесет в компьютер свои показания. Поехали?
На какую-то секунду я испугалась, что это такая его хитрость: арестовать меня тайно, чтобы муж ничего не знал.
Гергиев встал и выжидающе посмотрел на меня. Его красивое лицо было грустным и серьезным.
Даже если и так... Даже если
Следственное управление экономической полиции оказалось в самом центре, в Кремле. Мы прошли множество сводчатых коридоров, миновали кучу электронных ворот — все они показывали, что в моей руке чип. Я пыталась рассмотреть, ставится ли при этом какой-нибудь тайный знак, блокирующий выход, но уже на третьих воротах Гергиев мне сказал: «Будет просто допрос. Если бы вас собирались арестовать, это бы не скрывалось». И я перестала вглядываться в мониторы.
Мы зашли в кабинет, он сел напротив меня, включил компьютер, а также телевизор, вздохнул...
— Похоже, эти дела и правда связаны, — сказал он. — Во-первых, работники фирмы, производящей приставку «Саваоф», на вчерашнем допросе сообщили нам, что покойная Татарская в день смерти приходила к ним и так же, как и вы, утверждала, что одна из фраз в записи была коренным образом изменена. Она не сказала, какая это фраза, ее просто интересовало, как это оказалось возможным. Но не это вас спасло. Другое... Вчера вечером были сведены вместе все записи с камер в доме Татарских, а также расшифрованы некоторые слова в разговоре покойной с ее визитером. К вам, я думаю, еще обратятся за помощью... Я не обязан этим заниматься, но я вчера весь вечер размышлял об этом вашем «Саваофе», думал, неужели можно придумать такую ерунду... Это я о вашем диске. Вроде бы вы умная женщина. Неужели вы всерьез верите, что полиция этим может заинтересоваться... И так я постепенно заинтересовался.
— Значит, мой расчет был точным, — не удержалась я.
— Все шутите... Исчезновение владельца банка «Елена», через который проводилась сделка, самоубийство его жены — факты, мимо которых я не могу пройти, даже если уверен, что уже нашел преступника. Пришлось поинтересоваться обстоятельствами смерти Татарской. Так эта запись попала ко мне. Между прочим, настоящая цифровая пленка, а не ваш суррогат. Самая настоящая. Вы поможете мне кое-что в ней прояснить?
Я кивнула, хотя мне даже думать было жутко о том, что я увижу последние часы жизни Елены.
— Там нет ничего страшного? — спросила я.
— Там вообще почти ничего нет... Я говорил, кажется, что убийца знал про камеры. Его фигура немного просматривается в холле, есть несколько проходов по коридору, и одно-другое отражение в зеркалах.
— Кошмар! — Я передернула плечами.
— Да, неприятно. Невозможно даже точно определить, кто это: мужчина или женщина. Разговор тоже слышен урывками. Изображение уже смонтировано, просмотр не займет много времени... Итак, начнем.
Он включил монитор, и сразу же появился холл, в котором мелькнуло платье живой Елены. Жизнь словно бы переигралась, как в программе «Саваоф»; может, вся наша жизнь — такая же программа? Елена жива, пусть только на экране, но кто докажет, что это имеет какое-то значение?
Я увидела Елену, идущую к входным дверям. В холле было темно. Потом вдруг появилось изображение с улицы, сверху. Мы видели макушку стоящего у порога человека. Я хотела сказать о камере, следившей за входом не сверху, а сбоку, но Гергиев догадался, опередил меня:
— Единственная камера, которая не работала в тот вечер — та, что у калитки. С нее этот человек был бы виден во весь рост. Правда, там далеко, но можно было бы сопоставить с окружающими предметами... Но эта камера не работала. Сломалась... Или сломали.