Сатурналии
Шрифт:
И в самом деле – зачем?
Возле двери дома Гермес вынул из держателя факел и начал зажигать его от придверной лампы.
– Не трудись, – сказал я, – нынче ночью луна светит ярко.
Я предпочитал обходиться в Риме без факелов, не считая самых чернильно-темных ночей. Свет факелов мерцает и лишает тебя ночного зрения. Нападающему нужно только набросить на огонь плащ или плеснуть в него водой – и ты полностью слеп до тех пор, пока глаза твои не привыкнут к темноте. Кроме того, факел привлекает к себе внимание.
Мы вышли из
– Что ты разузнал? – спросил я Гермеса, когда мы двинулись в путь.
– Немного. Твой отец не очень-то общается со своими рабами.
– Зато у них есть уши, – сказал я. – Зачем же я держу тебя, как не затем, чтобы ты собирал сплетни других рабов?
– Насколько я могу судить, старик такой же, как всегда. Но не пускает в ход бич так часто, как пускал раньше. Может, смягчается с годами, – сказал Гермес и немного помолчал, после чего продолжил: – За последние месяцы было несколько поздних собраний вроде нынешнего, когда слуг отсылали в задние комнаты дома.
– Это немного значит для таких любителей политики, как моя семья, – сказал я. – Велись разговоры о Метелле Целере? Или о его жене, Клодии?
– Говорят, что она его отравила, но это просто городская сплетня, а не внутренняя семейная информация. Так вот из-за чего весь сыр-бор?
– Именно. Семья хочет наказать Клодию, и меня посылают раскопать улики против нее.
Я откровенно разговаривал со своим слугой о таких вещах. Несмотря на свои преступные наклонности, он мог оказать неоценимую помощь в моем расследовании и имел настоящий природный дар к такой работе. Что вызывало у меня легкую тревогу. У Гермеса инстинкты следователя или у меня инстинкты раба?
– Вот и твой шанс! – сказал он. – Эта женщина – меч, который годами висит над твоей головой. Теперь ты можешь избавиться от нее раз и навсегда.
– Знаю. Мне полагалось бы радоваться, но я не радуюсь.
– Почему? Ах да, она – сестра Публия Клодия, и у него появится еще один повод тебя ненавидеть.
Я пожал плечами.
– Дело не в том. Он может убить меня всего один раз – и собирается сделать это при первой же возможности… Нет, что-то еще в этом деле кажется мне неправильным.
Некоторое время я размышлял. Тем временем мы шли по призрачному, освещенному луной Форуму. Мертвые политики сердито смотрели на нас со своих пьедесталов, как будто мы были галлами, вернувшимися, чтобы снова разграбить Капитолий. Я остановился.
– В чем дело? – спросил Гермес.
– Я вдруг понял кое-что. Сегодня, похоже, на улицах и на Форуме все были ужасно оживленными.
– Я заметил. Это из-за Сатурналий?
– Нет. Это потому что год почти закончился, а следующий будет годом полного политического хаоса. Я только что понял, что римлянам нравится политический хаос!
– Может быть, гражданам и нравится, – сказал Гермес.
– Не криви душой. Рабы любят беспорядки больше, чем кто-нибудь другой. Тогда им гораздо больше сходит
– Да что ты об этом знаешь! – сказал мой спутник, но я уже потерял интерес к данной теме.
Теперь я гадал, почему меня вызвали с Родоса. Конечно, у меня была репутация следователя, но любой хотя бы наполовину компетентный иудекс [7] смог бы предъявить достаточно материала такого сорта, который сошел бы за улики в римском суде, где красноречивое обвинение было важнее доказательств вины. Может, они просто не хотели конфликтовать с женщиной, имеющей такую репутацию, как Клодия? Отравление не только трудно доказать, его еще и трудно избежать.
7
Иудекс – судья, в том числе тот, которого назначал чиновник – например, претор – для расследования некоего спорного дела.
Глава 4
Катон разбудил меня слишком рано, и Кассандра принесла мне на подносе завтрак. Два моих пожилых домашних раба были, как всегда, навязчивыми и назойливыми, но они всегда умели радостно услужить в течение нескольких дней после моего возвращения из чужеземных краев. После этого оба снова возвращались к своему обычному капризному состоянию.
– Мои клиенты на улице? – спросил я.
– Нет, они еще не получили известий, что ты снова в городе, хозяин, – ответил Катон. – Тебе надо послать своего мальчишку, чтобы их созвать.
– Ни в коем случае! – сказал я. – Я не хочу, чтобы они являлись ко мне по утрам. Чем дольше они пробудут в неведении, тем лучше.
Я снял с подноса салфетку: под ней оказались горячий хлеб, нарезанные фрукты, вареные яйца и горшочек меда. Завтрак был одной из вырождающихся неримских привычек, которым я был подвержен.
Сытый, одетый, с Гермесом, следующим за мной по пятам, я отправился к преуспевающему цирюльнику, чтобы тот побрил меня и привел в порядок мои волосы. Они стали слишком лохматыми возле ушей за время моего морского путешествия и долгой поездки верхом. Да, я нуждался в стрижке и бритье, но кроме того, не было места лучше цирюльни, чтобы услышать уличные сплетни.
– Добро пожаловать в Рим, сенатор, – сказал цирюльник по имени Басс, бреющий голову дородному мяснику.
Остальные мужчины, ожидающие своей очереди, бурно поздравили меня с возвращением. Я был популярен среди соседей, и в те дни даже от сенаторов-патрициев ожидали, что они будут общаться с горожанами, особенно по утрам.
– Хорошо снова дышать римским воздухом, – сказал я, нарочито потянув носом. – Воздух был вонючим, как обычно в Риме. – Район все еще за Милона?
– Непоколебимо, – ответил мясник, проведя рукой по своему ставшему гладким черепу, который блестел от масла. – Следующий год будет трудным, но год после него – наш.