Сашка. Книга вторая
Шрифт:
– Нет, пойду к своим. Заглянул на минутку. Нина, не проводишь?
Не спеша они шли, обнявшись.
– Я поняла, почему ты зашёл, – сказала Нинка. – Узнать хочешь, ищет ли тебя милиция?
– Ну, скажи. Но и тебя хотел увидеть.
– Ты в розыске… Этот больше не приходил. Да ничего у него – ты только поцарапал его.
Прощаясь, она крепко поцеловала его в губы:
– Если сможешь, приходи, буду ждать.
Пройдя мимо спортзала и толкнув знакомую дверь, он услышал голоса бабушки и Анны. Старая Агафья, увидев
– Горемычный, родненький, кровинка моя! – обняла внука и заплакала.
Сашка стал кашлять. Анна, всхлипывая, заставила его сесть на табуретку и стянула с ног его резиновые сапоги. Вскоре он пил чай, сунув промёрзшие ноги в тазик с горячей водой. Но не успел его допить, как открылась дверь, и через порог перешагнул участковый:
– Явился! Давно тебя ждём. Обувайся, тварь, а не то босиком поведу!
И, портянки даже не дав Сашке накрутить, вытолкнул за дверь:
– Двигай! А вы тут не охайте, – повернулся к Анне с бабкой. – Уже три месяца санкция есть на его арест. Ещё и вас потащу за укрывательство.
Уже в коридоре он щёлкнул наручником, прицепив свою руку к Сашкиной. Было безлюдно. Шли медленно. Участковый чему-то улыбался.
– Чему, Шилкин, радуешься? – не выдержал молчания Сашка. – Рад, что невинного человека сцапал? Все вы одинаковые.
– Невиновный? А нож? Ты человека чуть не зарезал, – шикнул участковый.
– Так я защищался. И ножик детский, пугал я.
Шилкин, покосившись по сторонам, прекратил разговор увесистой оплеухой, у Сашки свалилась с головы кепка.
– Изверг! – крикнула какая-то бабка. – Ты чего это, сукин сын, бьёшь пацана. Сегодня пожалуюсь прокурору!
Участковый негромко выругался и, пнув кепку, потащил Сашку быстрей. А Сашку начал бить озноб: ноги в резиновых сапогах окоченели. «Поганый мент – даже не дал портянки одеть», – зло подумал.
– Слышишь, дядя Серёга, жалею, что дочь твою не отжарил в сарае, она сама укладывалась, – сказал он. – Не отжарил потому, что уважал тебя. А теперь вижу, что надо было.
Шилкин надулся и дёрнул за наручник, но на большее не решился: они проходили мимо трамвайной остановки, где стояла толпа.
– Надо, было, – продолжил издеваться Сашка. – Хотя чёрт с ней, и без меня её по четверо драли в теплушке, на стройке. Проститутка.
Шилкин побагровел и едва не оторвал Сашке руку, дёрнув за наручник. Они подходили к отделению милиции.
11
Тюрьма ждала Сашку, так как путь, который выбрал он, не мог не привести его в неё. Он упорно сворачивал с другой дороги, по которой шли его сверстники – кто в техническое училище, кто в школу. Он их видел. Неужели издевательство мамочки с ранних лет оглушило так его душу? Как же ему очнуться?
В карантинной камере находилось тридцать пять человек. Нары в два яруса, слабый свет от лампочки над дверью, злые взгляды присутствующих.
Сашкино внимание привлёк сокамерник, который играл постоянно на гитаре, причём, бесподобно, хрипловатым голосом напевая. Его слушали, грустя и почёсываясь, иные вытирали слёзы. Одна его песня особенно нравилась всем, и он её часто исполнял, отвечая на просьбу. Эта песня была о китайском болванчике. Сашка услышал её впервые. «О китайском болванчике, что качает своей головой, на протёртом диванчике я пою, омываясь слезой…» Печальная мелодия и хриплый голос завораживали Сашку, да и остальных. Песня эта на время уводила от действительности, как бы разрушая тюремные стены.
Простуда дала о себе знать. Кашель и боль в груди привели Сашку в тюремную больницу. Разболелся он серьёзно, таблетки не могли сбить температуру. Тюремный пожилой врач был к нему добр, и, уже выздоравливая, Сашка, попросил листок бумаги, на котором выразил своё чувство стихом. Это был первый его стихотворный опыт.
Его прозвали Колечка.
В больничке врачевал.
А я лежал на коечке,
Страдал и умирал.
Но он совал таблеточки,
И в зад иглу вгонял,
Обычно малолеточкой
Меня он называл.
И вот, как сына балуя,
Он излечил меня.
«Лепило» Колю старого
Не позабуду я.
Выздоровевшего Сашку отвели в камеру для малолеток. Девять подростков враждебно взглянули на него. Один из них, долговязый, видимо, вожак, взял бесцеремонно Сашку за подбородок и спросил:
– Кто, откуда и за что?
Сашка отдёрнул голову, в руках держа подушку, матрац, полотенце и кружку. Подростку его движение явно не понравилось. Он убрал руку, но хмыкнул. Сашка прошёл и кинул матрац на свободные нары. Потом сел и, глянув на долговязого, сказал:
– Легавые надоели с допросами, и ты мозги клепаешь.
Долговязый опешил. Остальные прекратили игру в карты и посмотрели на Сашку. Один, черноволосый и коренастый, спросил:
– Что сказал?
– Что слышал.
Сашка заметил, что в сторонке от сплочённой шайки сидят четверо; их лица в процессе разговора как будто светлели. Сашкин матрац развернулся, и сокамерники увидели кое-какие продукты, которые передала ему тётушка Анна.
– Чего с ним разговаривать! – встал коренастый и подошёл к новенькому.
Но он миновал Сашку и протянул руку к передаче.
– Клешню не тяни, паскуда! – заорал Сашка на всю камеру, коренастый даже отпрянул. – Только притронься… – А дальше послышался такой отменный мат, который присутствующие вряд ли когда-нибудь слышали. – Домашняк долбанный, – заключил Сашка трёхэтажную брань. – Башку каблуком расшибу!
Конец ознакомительного фрагмента.