Сашка Жигулёв

Андреев Леонид Николаевич

В зале III-го класса и на перроне царил ужас. Станция была узловая, и всегда, даже ночью, были ожидающие поездов, – теперь все это бестолково металось, лезло в двери, топталось по дощатой платформе. Голосили бабы и откуда-то взявшиеся дети. В стороне первого класса и помещения жандармов трещали выстрелы. Саша, несколько шагов пробежавший рядом с незнакомым мужиком, остановился и коротко крикнул Колесникову:

– На пути!

Прыгнули. Сразу потемнело, и под ногами зачастили, точно ловя, поперечные рельсы; но уже и тут, опережая,

мелькали темные, испуганные молчаливые фигуры; двое, один за другим, споткнулись на одном и том же месте и без крика помчались дальше.

Носился по путям с тревожными свистками паровоз; и так странно было, что машина так же может быть испугана, может метаться, кричать и звать на помощь, как и человек. Дохнув тяжестью железа и огня, паровоз пробежал мимо и вмешался в пестроту стрелочных фонариков и семафоров, жалобно взывая.

– Стой! – остановился Саша. – Деньги?

– Здесь. Задохнулся. Надо помочь!

– Это стражники стреляют. Передохни.

Он поднял маузер и три раза выстрелил вверх.

– Айда!

С полчаса колесили по путям – в темноте словно перевернулся план и ничего не находилось.

С размаху влетели в темный коридор, тянувшийся между двумя бесконечными рядами товарных молчаливых вагонов, и хотели повернуть назад; но назад было еще страшнее, и, задыхаясь, пугаясь молчания вагонов, бесконечности их ряда, чувствуя себя, как в мышеловке, помчались к выходу. Сразу оборвался ряд, но все так же не находилась дорога. Колесников начал беспокоиться, но Погодин, не слушая его, быстро ворочал вправо и влево и, наконец, решительно повернул в темноту:

– Прыгай, Василий, тут канава.

– Где? Я совсем ослеп! – И ухнул тяжело, как мешок с мукой.

Потянулся бесконечный заборчик, потом опять канава, и, как темная пахучая шапка, надвинулся на голову лес и погасил остатки света. За деревьями, как последнее воспоминание о происшедшем, замелькали в грохоте колес освещенные оконца пассажирского поезда и ушли к станции.

– Вовремя! – засмеялся Погодин.

– Да туда ли идем?

– Туда.

Дорогой Саша несколько раз принимался возбужденно смеяться и повторял:

– Как я его! Василий, а? Как я его? Я уж раньше заметил, что он пошевеливается и смотрит в окно… Нет, думаю! И какой хитрый мальчишка, ведь мальчишка совсем, а?

– Мальчишка. И черт его дернул, нужно было лезть!

– И черт его дернул, правда! А тут ты кричишь…

– Я не успел бы.

– Знаю, да я уж и поднял маузер, когда ты крикнул. – Саша снова рассмеялся, и уже трудно становилось слышать этот плещущийся, словно неудержимый смех. – Нет, как я его!.. Василий, а?

– Не болтай, того-этого; дорогу-то знаешь?

– Знаю. Я даже не поверил, что он убит, как он на меня кинулся. Ты как думаешь, сколько ему лет?

– Ну что, оставь! Сразу видно было, что убит.

– Тебе сразу видно, а я не поверил. Вася?

– Ну что?

– Вот я и убил человека: как просто!

И

опять засмеялся:

– Убить просто, а раньше нужно долго…

«Да и потом нужно долго, – мысленно закончил Колесников, – нет, плохой ты атаман, ведешь без дороги, а сам, того гляди, в истерику… с другой же стороны, и хорошо, что так начал, сразу в омут». Но оказалось, что Саша вел верно, и уже через пять минут засветлела опушка, и испуганный голос окликнул:

– Кто идет?

– Жегулев.

Колесников даже обернулся: Саша ли это сказал? – так тяжело и резко прозвучало слово. А тут обрадовались и радостно заволновались, и Петрушка пел, как на именинах:

– Александр Иваныч, Василь Василич, да вы ли это? А мы уж думали…

– Андрей Иваныч, это вы? Все здесь? – перебил его Саша и, схватив руку матроса, долго и с каким-то особым выражением пожимал ее.

– Так точно, все.

– Ну как, Андрей Иваныч, голубчик, я так рад, что вижу вас.

– Благодарствуйте, Александр Иваныч, благополучно. Мы…

Колесников толкнул его под руку, и он в недоумении замолчал, а Соловьев сухо и четко промолвил:

– Жандарм оказал сопротивление, и я его прикончил. А стражники, как сидели в комнате, так и не вышли, через дверь стреляли.

Все засмеялись, возбужденные, взволнованные, как всегда волнуются люди, когда в обычную, мирную, плохо, хорошо ли текущую жизнь врывается убийство, кровь и смерть. И только Соловьев смеялся просто и негромко, как над чем-то действительно смешным и никакого другого смысла не имеющим; да и не так уж оно смешно, чтобы стоило раздирать рот до ушей!

Смеясь и бросая отрывистые фразы, торопливо рассаживались, как раньше было уговорено. На Иванову телегу, запряженную двумя конями, сели матрос, Соловьев и Петруша, а к Еремею – Саша и Колесников; и знакомый с местами и дорогами Соловьев наскоро повторял:

– Так помни же, Ерема: через Собакино на Троицкое, на Лысом косогоре не сбейся, бери налево от дубка…

– Да знаю, чего там. Трогай!

– На шоссе передышку сделаешь, слышь?

– Да слышу.

– Трогай. Эй, голубчики!

С версту обе телеги тряслись вместе, и на задней телеге молчали, а спереди, где шел в голове Соловьев, доносился говор и смех. Вдруг передние круто рванули влево, и Соловьев из мрака бросил:

– Значит, до утра прощайте. Никаких приказаний не будет, Александр Иваныч?

– Нет, поезжай.

– Прощайте, Василь Василич. Смотри, Еремей, не сбейся, держи глаз востро! – и что-то добавил тихо, от чего на той телеге засмеялись.

Смолкло.

Молча кружились то по лесу, то среди беззащитного поля и снова торопливо вваливались в темень, хряскали по сучьям, на одном крутейшем косогоре чуть не вывалились, хотя Еремей и ночью, казалось, видел, как днем. И чем больше завязывали узлов и петель, тем дальше отодвигалась погоня и самая мысль о ней. Что-то засветлело, и Еремей сказал: