Сашенька
Шрифт:
Вот-вот должно было начаться представление.
Софиты закружились и осветили фонтан посреди зала.
Барабанная дробь. Сегодня выступал не джаз-банд Утесова, а другая одесская группа — три трубача, саксофонист, два контрабасиста, — все в черных костюмах с белыми воротничками.
Беня заказал вино, водку и закуску: икру, сельдь, пельмени, — и вдруг вспомнил, что в кармане нет ни копейки.
— Я закажу, а ты расплатишься, — сказал он. — Я гол как сокол! Сашенька выпила грузинского вина, он наблюдал, как она его смакует,
Наконец он пригласил ее на танец.
— Только один, — предупредила она.
Беня знал, что неплохо танцует фокстрот и танго, поэтому одним танцем они все же не ограничились.
Тело у него было поджарым и стройным, и он вращал ее, делая шаги, как будто парил в воздухе. Внезапно он понял, как быстротечно время. Стечение обстоятельств, которое дало им этот миг свободы, может больше никогда не повториться, он должен идти до конца.
Поэтому он прижал ее к себе, лишь по ее дыханию понимая, что она слегка опьянела.
Она тут же отстранилась и села за столик.
— Мне пора, — заявила она, когда он занял за столом свое место.
— Этой ночи в нашей жизни не существует, — прошептал он.
— Ничто из того, что случилось сегодня, никогда не могло случиться. Может, пойдем в номер?
— Ни за что!
— Ты представь только, как нам будет хорошо!
— Мы не сможем даже заказать его, — ответила она. — Спокойной ночи, Беня.
Она взяла свою сумочку.
— Подожди. — Он под столом схватил ее за руку и потом — пан или пропал — положил ее прямо себе на ширинку.
— Что, черт возьми, ты себе позволяешь? — возмутилась она, вырывая руку.
— Ничего, — ответил он. — Это ты что себе позволяешь? Посмотри, что ты со мною делаешь. Я страдаю.
— Я должна идти, немедленно. — Но она не двинулась с места: он видел по ее серым глазам, что его дерзкая выходка возымела свое действие. Она опьянела, но не от вина.
— Неужели у вас не забронирован здесь номер, Сашенька? У вашего журнала?
Сашенька вспыхнула.
— Номер 403 принадлежит Литфонду, «Советская женщина» и вправду может пользоваться им для своих иногородних авторов, но это уже чересчур…
— Там сейчас кто-нибудь живет?
В ее глазах вспыхнула холодная ярость, она поднялась.
— Ты, наверное, думаешь, что я какая-нибудь… bummekeh — гулящая! — Она осеклась, и он понял: Сашенька сама удивилась тому, что заговорила на идиш, пытаясь подобрать слово для распутной женщины, — отголосок детства.
— Совсем не bummekeh, — горячо запротестовал он, — а самая прекрасная bubeleh Москвы!
Она рассмеялась — никто никогда не назвал ее красоткой, куколкой, и Беня понял, что у них обоих на удивление прочные корни в старом мире еврейских местечек.
— Номер 403, — повторил он почти себе под нос.
— Прощайте, Беня. Я сама себе удивляюсь, но — повеселились и хватит. Пришлите вашу статью к следующему понедельнику. — Она
12
Сашенька посмеялась собственной глупости. Она перепутала выход, но после такого «хлопанья дверями» не могла вернуться назад в ресторан. Сейчас она сидела на красных ступеньках, ведущих к служебным лифтам гостиницы, и курила одну из своих папирос «Герцеговина Флор». Ее присутствие в укромном местечке, в самом сердце гостиницы, оказалось очень кстати. Никто и предположить не может, что она здесь.
Не дав себе труда все как следует обдумать, она вошла в служебный лифт и поднялась на четвертый этаж. Как во сне, она пробиралась по сырым, пахнущим плесенью коридорам, где стоял затхлый запах хлорки, капусты и гнилых ковров, — и это в лучшей московской гостинице! Она растерялась. Надо идти домой.
Сашенька испугалась, что за конторкой администратора на четвертом этаже, как обычно, сидит пожилая дама (информатор НКВД), но потом поняла, что вошла с черного входа, поэтому и не встретила старую ведьму.
Подходя к номеру 403, она услышала позади шаги.
Это был Беня. Она открыла дверь своим ключом, который хранился у нее как у редактора журнала, и они почти ввалились в маленькую комнатку. Здесь было темно, свет лился лишь из окна — от огненно-красных электрических звезд на верхушке каждой из восьми главных башен Кремля. Они упали на кровать, которая провисала посередине, на несвежие простыни — позже Сашенька поняла, что это засохшая сперма и пролитые коньяк и шампанское, специфический коктейль, характерный для советских гостиниц. Она собиралась упираться, отчитать его за дерзость, выразить неудовольствие, но он обхватил ладонями ее лицо и стал так жарко целовать его, что одной искры хватило, чтобы она сгорела в пламени страсти.
Его руки сдернули платье с ее плеч, он зарылся лицом в ее шею, потом его рука скользнула ей между бедер.
Он сорвал с нее бюстгальтер, стал ласкать ее груди, блаженно выдохнув:
— И жилки голубые божественны.
И в это мгновение вся Сашенькина предыдущая неловкость из-за этой уродливой части собственного тела сменилась удовлетворением. Он облизывал их, жадно играл языком с сосками. Потом он исчез у нее под подолом платья.
Она оттолкнула его раз, другой. Но он был настойчив.
Она ударила его рукой по губам, довольно сильно, но он не обратил внимания.
— Нет-нет, не туда, ну же, нет, спасибо, нет…
Она изогнулась, смущенно прикрыла глаза.
— Ты прекрасна, — сказал он. Неужели это правда?
Да, он так и сказал. Он вошел в нее своим языком.
Никто никогда с ней такого не делал. Она дрожала, почти теряя над собою контроль.
— Восхитительно! — прошептал он.
Ей было настолько стыдно, что она закрыла лицо руками.
— Не надо!