Сашенька
Шрифт:
Пантелеймон поспешил подать ей руку.
Сашеньке хотелось вцепиться матери в лицо и втоптать ее в грязь, ибо там было ее настоящее место, но вот девушка вышла из тени — и увидела, что Пантелеймон склонился над сугробом и тянет извивающийся черный тюк. Это ее мать отчаянно пыталась вновь подняться на ноги.
Сашенька подбежала к ним. Ариадна стояла на коленях, ее чулки порвались, а голые коленки кровоточили. Она снова упала, одной рукой хватаясь за снег, другой отталкивая протянутую Пантелеймоном руку.
— Спасибо,
— Но, барышня, баронесса…
— Пожалуйста, Пантелеймон. Я о ней позабочусь. — На лице Пантелеймона отразились смешанные чувства слуги, который стал свидетелем падения своих хозяев: слуги терпеть не могут кутерьму вокруг позорящей себя хозяйки точно так же, как боятся гнева упавшего хозяина.
Он поклонился, прошаркал в дом, через минуту показался опять, взобрался в грохочущий «делоне» и резко нажал на газ.
Мать и дочь остались одни на улице под фонарем у особняка.
Сашенька опустилась подле рыдающей матери.
Слезы бежали черными ручьями из черных глаз по грязным бледным щекам, подобно грязным потекам на талом снегу.
Сашенька помогла ей подняться, перекинула ее руку себе через плечо и потащила по ступенькам в дом. В прихожей — огромной зале — было почти темно, горела одна электрическая лампочка на площадке первого этажа. Огромные белые квадраты, которыми был выложен паркет, сверкали, а черные казались дырами, ведущими к самому центру земли.
Как-то Сашеньке удалось довести мать до спальни.
Электрический свет слишком бы бил в глаза, поэтому она зажгла керосинку.
Ариадна уже не рыдала, а всхлипывала. Сашенька поднесла руку матери к своим губам и поцеловала, от недавнего гнева и следа не осталось.
— Мама, мама, ты уже дома. Это я, Сашенька! Я помогу тебе раздеться и уложу в постель. — Ариадна немного успокоилась, хотя продолжала бессвязно бормотать, пока Сашенька ее раздевала:
— Спой мне еще… одиночество… твои губы как звезды, дома… вино так себе, плохой год… держите меня… так плохо… заплатить, я плачу, я могу себе позволить… Бог есть любовь… я дома… кажется, я слышу голос дочери… моей порочной дочери… еще бокал, пожалуйста… поцелуй меня как следует.
Сашенька стянула с матери сапожки, сняла меховую накидку, шляпу со страусовым пером, расстегнула атласное платье с золотым тиснением, развязала корсаж, стянула разорванные чулки, расстегнула броши, сняла три нити жемчуга и серьги с бриллиантами. Когда она стянула белье, которое было надето шиворот-навыворот, ощутила животный запах, — запах пьяной, потной городской женщины, который претил ей. Она поклялась, что никогда не позволит себе опуститься до такого состояния. Вода нагрелась, и Сашенька умыла мать.
К собственному удивлению, девушка поняла, что они поменялись ролями: мать стала
— Ты и я… — произнесла Ариадна сонным голосом; она металась по кровати в пьяном полузабытье.
— Спи, мама. Вот так. Все закончилось.
— Сашенька, милая, мы с тобой…
Когда Ариадна наконец уснула, Сашенька расплакалась. «Я не хочу иметь детей, — сказала она себе. — Никогда!»
19
Сашенька все еще спала в кресле в будуаре у Ариадны, когда услышала, что мать зовет ее:
— Сашенька! Мы поедем сегодня за покупками. Как и хотел твой отец. Коктейльное платье от Чернышева! Тебе, возможно, даже повезет купить платье у мадам Бриссак. Как у юных великих княжон!
— Но мне нужно на занятия, — возразила Сашенька, потягиваясь и входя в спальню к матери.
— Дорогая, не говори ерунды! — сказала мама. — Посмотри, как ты одета. Как какая-нибудь учительница!
Она завтракала в постели, в комнате витал аромат кофе, тостов, икры и яиц-пашот.
— Мы стали лучшими подругами, правда, сладкая моя?
Леонид, закончив подавать завтрак, вышел из комнаты. Ариадна подмигнула Сашеньке, которая не переставала удивляться, как быстро мама пришла в себя после ночного загула. Чтобы вести подобную жизнь, нужно иметь лошадиное здоровье.
— Я не уверена, что смогу поехать.
— В одиннадцать мы выезжаем. Лала готовит тебе ванну. Сашенька решила уступить. Днем ей все равно нечем было заняться. Она жила лишь по ночам.
Час спустя третья машина Цейтлиных, кремовый «мерседес-бенц» с Пантелеймоном за рулем доставил их к известным витринам с манекенами в шляпах, токах и бальных платьях — к ателье Чернышева на углу Большой Морской и Невского.
Двери империи моды распахнули швейцары в зеленых ливреях. В святая святых этой империи женщины в белых перчатках, в шляпах, больше похожих на корзины с фруктами, и гофрированных платьях, туго затянутых на талии, примеряли очередные наряды. В воздухе стоял густой аромат изысканной парфюмерии.
Ариадна приковала к своей особе внимание всего магазина, и, к Сашенькиному удивлению, продавцы стали источать мнимую любезность. Сначала Сашенька подумала, что продавцы лебезят перед ней из-за дерзкого поведения ее матери, но потом поняла, что подобная лихорадка неистового ликования присуща дорогим магазинам, когда приезжает очень богатый клиент, не имеющий собственного вкуса и к тому же несдержанный.
Всей суетой руководил какой-то кузнечик в красном платье, на ломаном французском отдавая приказания.