Саша
Шрифт:
Но когда я оглянулась через плечо, его внимание было приковано к телефону.
— Четыре минуты, — отсчитал он, не поднимая головы.
Оказавшись в ванной, я включила душ, сняла нижнее белье и встала под струю воды.
Я позволяю воде стекать по моему телу. Звук труб возмутился давлению, и воспоминание обрушилось на меня, как волна на береговую линию в ветреный день.
Из своего окна я наблюдала, как тень Мии исчезает в ночи. Мия и Алессио ушли от меня. Мою грудь болезненно сдавило, стало трудно дышать. Я поднесла руку к груди, нежно потирая ее. Это не принесло облегчения,
Я не хотела отставать. Я хотела умолять его взять меня с собой, но знала, что это расстроит моего старшего брата.
Будет ли он по-прежнему навещать меня теперь, когда Мии больше нет?
Одинокая слеза скатилась по моей щеке, и я вытерла ее, пока кто-нибудь не увидел. Отец ненавидел слезы. Он бил меня. Я обхватила себя руками, желая, чтобы завтра мне исполнилось восемнадцать, как Мии.
Прозвучал сигнал тревоги, и я подскочила, мои глаза забегали по сторонам. Я услышала крики людей отца и лай собак. Кто-то продолжал бить по трубе, звук эхом разносился по ночи. Я не мог понять, откуда он доносился. Залаяли собаки, и мои босые ноги бесшумно ступали по плюшевому ковру.
Крики. Крики. Снова крики. Лопаются трубы.
Мое сердце подпрыгнуло.
Мне следовало бы спрятаться под кровать. И все же я оказалась в коридоре. Из темноты доносились крики. Отец ревел. Мать плакала. Закричали еще мужчины.
Лязг. Лязг. Бах!
Я отскочил назад и споткнулся, потеряв равновесие.
Глаза остановились в мою сторону. Глаза отца. Глаза матери.
Широко раскрыв глаза, я обвожу взглядом группу. И мертвое тело на полу, вокруг него лужа крови, и мертвые глаза смотрят на меня. Как будто он обвинял меня.
Это был один из отцовских охранников. Тот, кто позволял нам маленькие вольности.
“ Ты знала? ” взревел он, и мое маленькое сердечко заколотилось. Мое тело начало трястись. — Ты знал, что Миа уезжает?
Я не умела врать. Алессио сказал мне, что я никудышная лгунья. Миа тоже так сказала. Все это знали.
Прежде чем мой мозг успел все это переварить, отец схватил трубку и ударил ею по столу.
— Отвечай получше, а то мама поплатится.
Мои глаза расширились, и мое тело начало трястись от страха. В пустых глазах матери что-то промелькнуло, но она не пошевелилась. Почему она не пошевелилась? Почему она не сопротивлялась?
Вдалеке залаяли собаки, и я помолился. Я не хотел, чтобы они поймали моего старшего брата и Мию.
Словно желая проверить, насколько сильно ударять трубой, он размахнулся и ударил мать по плечу. Она не издала ни звука. Я взвизгнула, как будто он ударил меня.
Злобная,
“ Бранка, ты знала или нет? Отец повторил вопрос.
Ни Алессио, ни Миа мне не сказали. Я знала об этом только потому, что подслушивала. Но я не могла сказать об этом отцу. Подслушивать было плохо. Не говорить отцу, что Миа планировала сбежать, было еще хуже.
Я сглотнула. — Нет.
Удар. Крик. Мой.
— Я… я не знала, — воскликнула я.
Удар.
— П-пожалуйста, я… я не знал.
Той ночью мама спала в кровати рядом со мной, баюкая меня, пока я плакала. Обычно меня утешали Миа или Алессио. Не мать в ее избитом состоянии.
— Прости меня, мамочка.
Ее руки, покрытые синяками, обвились вокруг меня. “ Мы все должны были умереть. Ему не следовало спасать тебя.
Я до сих пор помню острую боль, пронзившую мою грудь, когда я услышал эти слова. Я знал, о чем она говорила. Мой старший брат никогда не говорил об этом, но Миа рассказала мне. Как мама пыталась покончить с собой и забрать нас всех с собой.
Но Алессио спас нас всех.
Однажды я спросил своего брата, почему мама всегда грустит. Я никогда не забуду его ответ.
“Горе похоже на пробуждение в параллельной вселенной, где все выглядит одинаково. Но это не так. Ты становишься тенью себя прежнего, наблюдая, как меняется мир, и теряешь надежду на то, что для тебя есть что-то лучшее. Вот почему маме грустно ”.
Мне потребовалось много времени, чтобы понять эти слова.
Мать превратилась в тень, ожидающую, что кто-нибудь спасет ее. Вероятно, сенатор Эшфорд. Я медлил, как тень, ожидая, когда Алессио и Миа вернутся ко мне. Я знала, что он не хотел уходить без меня той ночью, много лет назад. Но он ушел, и это оставило след. Я была тенью в те дни, месяцы. Два гребаных года.
Саша сказал, что подождет. Нерешительность тянула меня в двух разных направлениях. Я хотела верить в это, но та часть меня, которую слишком много раз оставляли торчать в тени, одинокой и изолированной, отказывалась сдаваться.
Последние четыре года я была тенью, совсем как моя мать. Я наблюдал, как вращается мир, пока ждал Сашу Николаева, и тонул в темноте и одиночестве.
Глава Сороквторая
САША
Я
сидела на паршивом кофейном столике, протестуя против своего веса, в этом паршивом номере мотеля.
Бранка была права, это гребаное место было отстойным. Но держать ее со мной в данный момент было важнее, чем роскошь.
Дверь в ванную открылась, и она вышла. Она казалась расстроенной. Не говоря ни слова, она протянула руку и нетерпеливо притопнула ногой. Я протянул ей одежду и наблюдал, как она одевается.