Сарнес

Tom Paine

— Императрица не была беременна, — пояснил Баосян. — Она притворялась. Ну чтобы Великий Хан не разжаловал ее и не провозгласил Императрицей Госпожу Ки. А то снадобье предназначено для одной цели. Женщины, которые его часто применяют, знают, чем это чревато. Если беременности нет, снадобье отравит саму женщину.

Он не мог отвлечься от того звука. Ему смутно казалось, что это музыка, но музыка без нот. Ее играли не человеческие руки, и не дыхание смертного ее рождало. Захотелось, как в детстве, сжаться в комок, закрыть уши руками и вопить, пока не

прогонишь цепкий ужас. Волны страха окатывали Баосяна одна за другой. Он покрылся испариной, будто отравили его самого. У Баосяна вырвалось:

— Чертов звук! Я сейчас рехнусь.

Госпожа Ки плакала и рвала на себе волосы. Возможно, еще ни одна женщина за всю историю империи не рыдала так живописно. Холод усиливал очарование, завораживал, превращал ее в хрупкую ледяную фигурку. То было не просто изысканное представление. То было лучшее представление женщины, которая — единственная из всех девушек меж четырех океанов — сумела привлечь и удержать внимание Сына Неба. Она произнесла с тихой, надрывающей сердце гордостью:

— Эта недостойная женщина будет верна Великому Хану до самой смерти. Она никогда не желала причинить ему даже минутного неудовольствия! Если судьба ее — пасть жертвой несправедливых обвинений, она охотно примет наказание, раз больше ничем не может услужить своему любимому супругу, Великому Хану.

Сейхан нахмурился.

— Какой еще звук?

— Несправедливых обвинений? — воскликнул Хан. — А не вы ли пылали завистью к положению Императрицы, Госпожа Ки?

— Разве могла эта женщина почувствовать что-нибудь, кроме радости, узнав, что ее сестра Императрица носит под сердцем сына Великого Хана? — заплакала Госпожа Ки. — Я молилась за здоровье Императрицы и будущего ребенка, молилась, чтобы родился сын, и Великий Хан мог сам избрать себе наследника. Я всегда больше пеклась не о собственном отпрыске, а о процветании и вечном царствовании нашей династии!

— Вот этот стук, — шептал Баосян. — Ты что, не слышишь? Там, далеко. Прислушайся же.

Чудилось в нем что-то неправильное. Звук принадлежал сновидениям, и от него можно было спастись, проснувшись. А сейчас он звучал наяву, и Баосяну казалось, будто мир перевернулся с ног на голову. Все разбилось и разлилось, сон смешался с явью. Его словно вывернули наизнанку, чернотой наружу. Баосян был на грани обморока. Воздуха не хватало.

Третий Принц поморщился, слушая речь Госпожи Ки. Мать, которую сын боготворил, во всеуслышание говорила то, чего он в душе боялся больше всего. Третий Принц не верил, но надеялся. Теперь надежда испарилась, и это ясно читалось по его лицу.

Но лицо Великого Хана смягчилось. Такую власть имела над ним Госпожа Ки. И, возможно, в какой-нибудь другой день это бы ее спасло.

Рябь побежала по черному морю чиновничьих шляп, когда в толпу врезалась стройная женская фигурка. Перед ней не столько расступались, сколько отшатывались в ужасе и отвращении. Как и Госпожа Ки, горничная была в одном исподнем. Но не в белом. На юбке темнели огромные бурые пятна, жесткий от засохшей

крови подол шумно чиркал по снегу. Этот свистящий звук вторил хриплому дыханию Баосяна.

— Что? — Сейхан поддержал его под локоть. Он был озабочен и одновременно озадачен. — Все идет по плану. Вам плохо?

Горничная Госпожи Ки пересекла площадь и упала на колени поодаль. На свою бывшую хозяйку она не смотрела.

— Эта недостойная служанка смеет появиться перед очами Великого Хана, чтобы свидетельствовать против императорской наложницы Госпожи Ки. Не сказав мне о своем намерении, против моей воли, тайно она подлила мне в чай снадобье, из-за которого я потеряла своего нерожденного ребенка вместе с кровью, которую видит Великий Хан!

Тот отшатнулся в омерзении, когда девушка расправила испятнанную алым юбку. От мягкости не осталось и следа. Он яростно спросил наложницу:

— Это правда? Это снадобье ты дала Императрице и убила ее?

Налетел ветер, взметнул снежную пыль над площадью. Баосян уплывал в белую пустоту, словно путник в метели, оступившийся и потерявший чувство направления. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы Госпожа Ки обернулась на него. Посмотрела ненавидящим, обвиняющим взглядом, который он заслужил. На ненависть можно опереться. Она приведет его, точно маяк, к прежнему Баосяну, пылавшему черным огнем при мысли о том, как мир будет рушиться у него на глазах.

Но Госпоже Ки было не до Баосяна — самой уцелеть бы!

— Великий Хан, не верьте безрассудным словам служанки! На ранних сроках происходит столько выкидышей. Женщины знают. Лекарю Великого Хана это тоже известно! Сердце девушки горюет, ищет несуществующую причину своей утраты. Не найдя виноватых, она просто ткнула в меня пальцем, назло! — Хрупкий нефрит дал трещину, под каменной скорлупой обнаружилась чистая воля к жизни. — Простой здравый смысл против ее клеветы! Если я подлила одно и то же снадобье и служанке, и Императрице, то почему одна потеряла ребенка, а другая…

Догадка вспыхнула в ее глазах. Скрыть ее Госпожа Ки не успела. Горькая ирония промелькнула на лице Великого Хана. Впервые он стал похож на собственного сына.

— Обыщите покои наложницы.

Евнухи управились быстро. Если бы Госпожа Ки догадалась избавиться от улик… но вдруг снадобье снова понадобится? Когда евнухи выложили перед горничной несколько бумажных сверточков в ряд, та уверенно сказала:

— Вот этот.

Другие евнухи принесли поднос с чайником и одной-единственной пиалкой.

— Если это действительно просто чай, — сказал Великий Хан, — вреда от него никому не будет. Так ведь, Госпожа Ки?

Госпожа Ки вскинула голову, гордая и несломленная. Главный евнух Великого Хана заварил чай и подал ей дымящуюся пиалку. Она знала, что проиграла, но, по крайней мере, сыграла свою партию не хуже других.

Едва Госпожа Ки потянулась за чаем, Великий Хан холодно произнес:

— Не ты.

Его глаза, тусклые от ненависти, задержались на лице наложницы, и он бросил своему евнуху: