Сара

Лерой Дж. Т.

Я хлюпнул носом, подбирая сопли.

— И в полиции все сразу поняли, что ты злой мальчишка. Если бы я не приехала и не упросила их — знаешь, что бы они сделали? Они вытащили бы свои пистолеты и застрелили тебя на месте. — Снова поправив зеркальце, она отерла черные следы туши.

— Они мне купили мороженое, — выдавил я.

— Ты жив только потому, что я уговорила их не убивать тебя. — Она провела по мне взглядом, как бритвой. — Если бы я не успела забрать тебя от приемных родителей, мамы и папы, как ты их называешь, где бы ты, думаешь,

был?

Я поперхнулся от икоты. Она похлопала меня по спине сильнее, чем требовалось.

— Они даже не пытались остановить социального работника, который за тобой пришел, разве не так? Они даже не сопротивлялись. Разве свои так поступают? — укоризненно спросила она.

Я смотрел на проплывающие горы, встающие и пропадающие одна за другой, на склонах которых застряли крошечные деревянные лачуги, точно пища между зубов.

Они в самом деле как-то слишком легко расстались со мной. Они даже не провожали. Когда я поднял крик из машины, куда меня посадили, и стал колотить по заднему стеклу, чтобы привлечь их внимание, папа просто прижал маму к себе — она уткнулась ему в грудь, и оба ушли, даже не оборачиваясь.

— А помнишь, сколько раз ты закатывал истерику, когда что-то было не по-твоему?

Я смотрел на облака: слишком серые и тяжелые, чтобы плыть над горными вершинами. «Будь хорошим мальчиком и не плачь, когда мама уходит», — много раз говорила она. Тогда я обычно смолкал.

— Почему, ты думаешь, полиция вызвала меня, а не твоих приемных родителей, не «маму с папой», а? — язвительно спросила она.

Я смотрел на желтую собаку, которая гнала зверька, похожего на длиннохвостую лисицу, сквозь пылающие оранжевые кусты у дороги.

— Мне пришлось упрашивать копа, чтобы он не брал длинных острых ножей и не выкалывал тебе глаза… Знаешь, они лопаются тогда, как виноградины. — Она снова залезла в сумку, достав и прикурив новую сигарету. — И потом, я же им заплатила. Смотри, видишь, бумажник… посмотри туда, сколько денег осталось. — Она похлопала меня по плечу, уронив сигаретный пепел, скатившийся по майке. — Бумажник с красным сердечком, открой его, посмотри, — Я с треском оторвал клапан кошелька на «липучке». Она извлекла оттуда деньги. — Видел когда-нибудь стодолларовую бумажку? — Я кивнул в ответ на ее вопросительный взгляд — папа мне показывал. — Знаешь, где портрет Бенджамена Франклина? — Она выдохнула облако дыма. — Видишь там хоть одну бумажку, на которой нарисованы «палка-два кольца»? Видишь? — переспросила она, с болтающейся во рту сигаретой.

Я помотал головой и проглотил икоту.

— Там ведь нет ни одной, правда? Ну? Ответь, малыш.

— Нет, — пробормотал я. — Ни одной…

Рука с красными ногтями сгребла купюры и сунула обратно в бумажник.

— Вот так-то, мой мальчик, ни одной «палки-два-кольца», ты сам видел. Вот тебе и доказательство. И знаешь, кому она досталась? Не догадываешься?

Она отвернулась от дороги и требовательно посмотрела на меня, защелкивая розовый кошелек. Я втянул воздух, вспоминая запах

папиного бумажника. Я потрогал ее кошелек — он был совсем не тот, гладкий и теплый. Оттого что тот всегда лежал у него в заднем кармане.

— А ну! — одернула она меня. — Куда полез, ворюга! Смотри у меня.

Я растерянно заморгал, не понимая, что происходит, ошарашенный настолько, что не мог даже заплакать. Она бросила бумажник в сумку у ног.

— Сам видел — ни одной чертовой «палки-два-кольца». И как ты думаешь, кто их забрал? — Она пихнула меня локтем. Я снова отвернулся в окно. — Копы и забрали. Тот полисмен, мне пришлось отдать ему все, все «палки с колесами», чтобы тебя не… — Она снова растормошила меня. — Ты слушаешь?.. Я заплатила, чтобы тебя не посадили на электрический стул.

Я видел, что такое электрический стул, в мультиках для взрослых. Там на него посадили кота, пристегнули ремнями и повернули выключатель. У него внутри засветился скелет, глаза повылазили, а потом осталась только кучка пепла.

— Я же тебя спасла, дурашка. Скажи спасибо, что успела вытащить… не то бы конец, ты еще не знаешь, что такое полицейский участок. Впрочем, хочешь — вернемся в полицию. Запросто. Ведь тебя все равно туда привезут опекуны. Если я им тебя отдам, они просто вызовут полицию, и на тебя наденут наручники.

У меня заныло в желудке. Все казалось странно освещенным и слишком ярким под зеленоватым заплесневелым небом. Грузные облака тяжко осели на лысые пики гор.

— Не забери я тебя оттуда, висеть бы тебе на кресте. Слышал про Иисуса?

Я робко кивнул. Когда мы оставались одни в доме с Кэти, я рассматривал картинку на стене. Христос был совсем без одежды, и в него были забиты гвозди. Стоило пошевелить головой, картинка переливалась, текла кровь, голова чуть шевелилась, глаза открывались и смотрели укоризненно.

— Если бы не было электричества для стула, полиция приколотила бы тебя к кресту.

Она поплевала на сигарету, заткнула ее за ухо и, подвинувшись, открыла мою ладошку. Я с ужасом смотрел, как она тычет длинным наманикюренным ногтем в пластырь:

— Вот сюда, смотри, они загнали бы тебе гвоздь, — нажимая все сильнее, говорила она.

Я пытался выдернуть руку, но оказался словно в капкане.

— А потом твои «мама с папой» забили бы второй гвоздь вот куда, — выпустив руку, она залезла под майку и ткнула мне в ребра. И еще покрутила ногтем. — И вот сюда, — скользнув выше, ноготь уперся в горло.

Я затрясся, когда она расстегнула воротник и нажала сильнее.

Кровь из Его ран мигом захлестнула все вокруг и, сорвав с места, затопила и унесла большой белый дом моих приемных родителей.

— Лучше я останусь с тобой, — прошептал я.

— Вообще-то полицейский участок рядом… они будут очень довольны.

Я судорожно всхлипнул:

— Я хочу остаться с тобой.

— Что-что? К кому ты обращаешься, сынок? — Она поскребла ногтем у меня под подбородком, точно металлическим жалом.