Сара
Шрифт:
— Кхм, да… хочешь пивка? — Голос его заметно вздрогнул, пальцы выбивали на подлокотниках тревожную дробь.
Она вынула палец изо рта, аппетитно причмокнув, приняла банку и сделала несколько глотков, не сводя с него взгляда.
— Гм, что-то твоя мамаша задерживается… не пора ли ей уже появиться? — произнес он, рассеянно блуждая глазами.
— Я твоя сладкая девочка, папочка, — снова прильнув к его мохнатой груди, она уютно пристроилась там, обхватив руками его светящийся в сумерках оранжевый
Так они сидели в тишине, под гудение электричества, не шелохнувшись, уставившись на проповедника, немо шевелившего губами. Банка с пивом была пуста. Он смел ее ладонью на пол. Дыхание его становилось все чаще. Он забросил ногу на ногу, пока она терлась о его грудь как котенок. Он то и дело прокашливался.
Он всегда говорил ей: «Тебе нечего бояться в этих руках, куколка. Никто тебя больше не тронет». Она же обнимала его или скользила по его большим рукам как по перилам, пока не утыкалась в кулаки.
— Поиграй со мной, — нашептывала она ему — и кулаки беспрекословно разжимались.
— Папочка… — Телевизор прощально вспыхнул, и все погрузилось во тьму, в которой светились лишь оранжевые и голубые индикаторы электроприборов.
Когда она просыпалась, пугаясь мрака, билась и кричала, он, обнимая ее всякий раз, успокаивал:
— Тише, детка, это просто кошмар.
И никогда не кричал на нее, не отчитывал за то, что разбудила среди ночи, не шлепал за то, что обмочилась, не насмехался над тем, что она кричит словно ребенок.
— Папочка успокоит тебя, — говорил он.
С его стороны не было дежурной ласки, с какой оглаживают собаку, он не боялся прикоснуться к ней точно она заразная, не сторонился и не чурался ее, и брал на колени приласкать, а не отшлепать.
Но для этого оставалось только произнести последние слова заклинания.
Потому что она прекрасна.
Потому что она его куколка.
— Люби меня, папочка.
Она обвила себя его руками. Пульт управления упал под ноги. Он смотрел на погасший телевизор. Рука его точно пресс-папье, покоилась на ее талии.
— Мне нужна твоя защита, — шептала она ему прямо в сердце.
— Моя детка, — отвечал он, и руки его начинали скользить по ее телу.
— Сучка неблагодарная!
Вода расплескалась в раковине красивыми розовыми лужицами — как после окраски пасхальных яиц.
Что-то похожее на радиобудильник пролетело по трейлеру, волоча за собой шнур с отодранным штепселем, подобно хвосту кометы. Рядом разбилось окно.
Белый шелк размок и распластался в крашеной воде точно белок яйца, брошенного в горячий бульон.
— Убирайся, гнусный пидор! Я убью тебя, проваливай!
Вещи летали в воздухе и с грохотом разлетались на части.
Пятно в самом центре, как я ее ни тер, светило
— Пусти меня, сукин сын! Я сказала — выпусти!
Я болтал белый шелк в воде, которая розовела от кровоточащего раненого сердца.
— Паскуда!
Туфель отпрыгнул от красного металлического кресла, на котором я стоял.
— Сгинь с глаз моих, предатель!
Она кричала так, что трейлер дребезжал от ее гортанного вопля, точно консервная банка, и осколки только что разбитого окна, торчавшие в раме, трепетали стеклянными лепестками, осыпаясь наружу.
Я сунул руки в холодную воду, успокаивая ее.
Она снова завизжала, но в этот раз приглушенно, зажатым ртом.
Кровавое пятно порицающе и обвиняюще смотрело на меня.
И шелк расходился волнами, как мутно-белая медуза, колебался волнообразно, точно дыша, замирающими волнами в раковине.
— Не зажимай мне рот! — так же глухо прокричала она сквозь его ладонь. Тяжело и учащенно дыша, как за перегородкой, когда они стонали вместе в своей кровати. Я повернулся.
Побагровевшее лицо уже не было зажато ладонью, ее волосы потемнели от пота и казались сейчас каштановыми, намокшие пряди путались в его курчавой черной бороде. Брови ее забавно подпрыгивали, словно жили самостоятельной жизнью. Она изворачивалась в его объятиях. Заметив, что я обернулся, она сжала кулаки, продолжая извиваться с заметно возросшим усилием. Он смущенно посмотрел на меня: казалось, он держит в руках дикое животное, которое поймал, но не знает, как укротить и что делать дальше.
— Лучше выйди, — предупредил он, но смотрел при этом на нее.
— Я еще не отмыл пятно, — шепотом ответил я.
— Лучше уходи, — повторил он глухим усталым голосом, не выпуская Сару, впиваясь в нее пальцами так, что белела кожа на руках и лице.
Спрыгнув со стула, я забрался под раковину за священным белым сосудом.
— Сейчас все будет в порядке, — сказал я как фокусник, готовый удивить зрителей. Забравшись снова на стул, я осторожно вылил полгаллона магической жидкости в воду. Ее горький запах вселял в душу уверенность. Очиститель воистину святая вода, и я знал — спасение близко.
— Это поможет твоему спасению, — она держала меня за правое запястье. В другой ее руке был большой керамический кувшин, наполненный чистейшей субстанцией, прозрачной, как жидкое стекло. — Забыл, чему тебя учили? Она кивнула утвердительно, я — отрицательно замотал головой в ответ. — Хотя бы этому-то твоя мать должна была научить тебя, — пробрюзжала она, выпустив мою руку и устанавливая кувшин на деревянную полку рядом с большой фарфоровой ванной на ножках в виде громадных львиных лап.