Сантрелья
Шрифт:
Абдеррахман опять зачем-то посещал подземелье и вернулся через четверть часа. Пришла мысль, что он по долгу службы проверяет караул в каких-нибудь подземных казематах.
Мне показалось, что он тоже долго не спал. Он ворочался, молился, а затем лежал тихо-тихо, и дыхания не было слышно. Обычно спящие дышат размеренно, ровно и чуть громче, чем бодрствующие.
Я все же уснула, резко провалилась в сон и спала без сновидений. Утром меня разбудили голоса. Я узнала зычный бас дона Ордоньо, дающий наставления Абдеррахману. Тот приглушенным шепотом, чтобы не разбудить
— Элена, я уезжаю на несколько дней. Ты останешься здесь одна. Я огорчен, что именно сейчас я должен покинуть тебя. Нам надо было бы поговорить, но я вынужден отложить этот важный разговор до возвращения.
— Что же мне делать? — расстроилась я. В конце концов, он был пока единственным моим защитником.
— Тебя обслужит Сулейман. Он мой верный слуга. Сулейма-ан! — и он крикнул в дверь.
Вошел слуга, поклонился.
— Элена остается на твоем попечении, — обратился к нему Абдеррахман.
Сулейман склонился передо мной, раболепно улыбаясь.
— Он говорит по-кастильски? — спросила я сначала хозяина, а потом и слугу: — Ты говоришь по-кастильски?
— Чуточка. Я понимай, — закивал Сулейман и еще шире расплылся в улыбке.
Я не очень доверяла его улыбкам, но все же надеялась, что он не держит зла за вчерашнее наказание, как не держала я за обиду, нанесенную мне.
— Элена — твоя госпожа, такая же, как я, — заявил Абдеррахман. Слуга снова поклонился. — Иди, принесешь ей завтрак.
Когда Сулейман ушел, мой спаситель продолжал:
— Сейчас сюда наведывался мой сеньор. Дон Ордоньо никогда не посещал меня раньше в моих покоях. Это как-то не принято. И то, что он пришел сегодня, меня настораживает.
Я удивленно подняла брови.
— Мне кажется, что это поручение связано с твоим появлением здесь, — медленно и осторожно проговорил он.
— Что ты имеешь в виду?
— Он отправляет меня по делам. Он приходит сюда еще раз посмотреть на тебя, — он помолчал. — Я не хочу тебя пугать. Надеюсь, что я ошибаюсь. Но запомни, если ты почувствуешь, что тебя могут обидеть, скажи Сулейману…
Я недобро усмехнулась.
— Сулейман — мой верный, проверенный слуга, — понял араб мои сомнения. — Вчерашний инцидент лишь свидетельствует о том же, ты сама мне это объяснила. Так вот, Сулейман спрячет тебя до моего приезда в надежном месте. А теперь мне пора. Ничего не бойся.
— Абдеррахман! — окликнула я его, когда он уже собирал свои воинские доспехи.
Он вопросительно взглянул на меня.
— Сакромонт — это имя или прозвище?
Араб замялся, глубоко вздохнул и промолвил:
— Это имя. Мое настоящее имя на их языке. Но об этом мы поговорим, когда я вернусь.
— Погоди, что значит, на их языке? — не смогла я унять любопытство. — А Абдеррахман?
— А вот это скорее прозвище. Я пленник. Это мое пожизненное состояние. Но это длинный разговор, а мне уже пора, — торопливо проговорил араб. — Скажу лишь, что я не хочу, чтобы ты чувствовала себя пленницей, потому что я это познал.
Он приблизился ко мне, погладил
Но скучать мне не дали. Не успела я позавтракать, как в дверь постучали, и в комнату впорхнула Беренгария. По ее поведению чувствовалось, что она впервые посетила эти покои. Она с интересом рассматривала экзотические, восточные предметы, восхищалась ковриками на полу и на диване. Все осмотрев, она приказала мне следовать за ней.
Мы поднялись во вчерашний зал, где мы застали донью Эрменехильду и еще несколько человек за завтраком. Хозяйка вышла из-за стола навстречу дочери. Я поклоном попривет-ствовала госпожу, и она доброжелательно кивнула в ответ.
— Беренгария, ежели ты желаешь отправиться на прогулку, тебе следует переодеть нашу гостью, дабы не вызывать излиш-него любопытства, — обратилась она к дочери. — Пока Сакромонт в отъезде, его дама вполне может носить цивилизованную одежду. Он все равно ничего не сможет возразить.
Мне стало чуточку обидно за Абдеррахмана. Но женщина отзывалась о нем с доброй улыбкой, и я подумала, что он, вероятно, ничего не возразил бы, даже если бы присутствовал. Подозреваю, что он облачил меня в те единственные одежды, которые мог мне предложить.
Девушка радостно заверила мать, что немедленно займется моими нарядами. Мы простились с гостями и направились к выходу, что располагался возле камина. И в этот момент в зал буквально влетел молодой человек, чуть не столкнувшись с нами. Узнав нас, он расшаркался и заулыбался. Это оказался молодой хозяин, дон Альфонсо. На вид ему было лет двадцать семь — двадцать восемь, а вчера я посчитала его моложе. Он подробно расспросил сестру о планах и, выведав, куда и когда мы намерены отправиться, пообещал присоединиться к нам на прогулке.
Мы поднялись по винтовой лестнице противоположной башни и очутились в покоях, напоминавших комнату Абдеррахмана. Здесь жила Беренгария. Но это помещение принадлежало к совершенно другой культуре. Из-за тяжелой дубовой мебели, отделанной металлическими скобами, комната выглядела меньше и мрачнее. Каменный пол был накрыт небольшим ковриком лишь возле кровати с нависавшим балдахином, только усиливавшим ощущение неловкости и громоздкости.
Откуда-то появившаяся девушка, наверное, горничная принесла мне платье по христианской моде, свободное с поясом, как и у хозяек, но из грубой ткани коричневого цвета. Я безропотно переоделась. Когда я сняла с головы накидку, раздался возглас не то изумления, не то восхищения. Беренгария долго разглядывала мою голову и даже осмелилась пощупать светлые волосы руками. Мне было и стыдно и смешно, но я простила ей детскую наивность. Наконец, горничная водрузила мне на голову некую шапочку, скрывшую от любопытных взоров мою современную стрижку. Итак, я превратилась в добропорядочную средневековую христианку.