Сантрелья
Шрифт:
— Это отец мой сам вырезал из дерева. Я уже, кажется, упоминал о его увлечении русским язычеством. Это его подарок.
Он водрузил поднос на журнальный столик.
— Вот теперь распоряжайтесь, а я еще покину вас на мгновенье.
Он вернулся через пару минут с большой пластиковой коробкой, которую торжественно положил ко мне на колени и открыл. Я затаила дыхание. Я всегда ощущала неизъяснимый восторг, когда соприкасалась с древностью. Но, казалось бы, два месяца я только и делала, что терлась о древность, ставшую для меня практически буднями, и можно было бы устать от обилия восторга. Пожалуй, сейчас сердце
Я очень осторожно перелистывала драгоценные страницы, ничего не понимая в древних письменах ни на одном из языков, но черпая силы в невидимой одухотворенности рукописи. Рахманов наблюдал за мной: я чувствовала на себе его внимательный взгляд.
— Я рассказывал о ваших с Николаем приключениях своему отцу, главному хранителю рукописи, — заговорил вдруг Владимир. — Он очень заинтересовался и сказал, что вся тысячелетняя череда поколений привыкла верить автору этого жизнеописания, и поэтому он нисколько не удивляется тому, что произошло с вами. Именно эти события и мое участие в них побудили отца передать мне рукопись уже сейчас. И сегодня важный день, потому что отец давно настаивал на том, чтобы я показал оригинал рукописи вам. Особенно вам!
Я была чрезвычайно тронута этим и смущенно кивнула, не найдя, что ответить. Несколько минут мы молча отогревались чаем. Наконец, Владимир снова нарушил молчание:
— Лена, мы редко видимся с вами. У меня даже сложилось впечатление, что вы избегаете меня.
Я улыбнулась и собралась было возразить.
— Значит, я прав, — прочитал он ответ в моей улыбке.
Я молчала.
— Что ж, оставим эту тему. Видите ли, я давно хотел посоветоваться с вами.
— Вы? Со мной? — изумилась я.
— Испанские археологи действительно приглашали меня сделать фильм об их поисках. Да и брат ваш уговаривал меня, уверяя, что материал будет особенно интересным. Мне важно ваше мнение.
— Володя, если честно, то я думаю, что вы уже опоздали на съемки самого значительного.
— Почему?
— Коля, ни дня не будет ждать и, наверняка, уже проник в святилище Святогора. И если святыня действительно на месте, он, конечно, уже извлек ее оттуда.
— Вы ошибаетесь, — сказал Владимир. — Сегодня Николай звонил мне и спрашивал, могу ли я прибыть со своей съемочной группой через неделю. Поездка в Сантрелью запланирована на начало апреля.
— Зачем же тогда вам мой совет? — поразилась я.
Я действительно недоумевала, зачем ему понадобилось советоваться со мной, когда было совершенно очевидно, что ответ известен заранее.
— У вас нет сомнений в необходимости моей поездки? — в свою очередь удивился он.
— В этом у меня действительно сомнений нет. Но почему вы спрашиваете меня, а не своих близких — жену, сына,
— Сын даже настаивает на моей поездке. Что касается жены, то… жены у меня нет. С Алешкиной матерью мы расстались уже несколько лет назад, — просто сказал он.
И я почувствовала, что почему-то краснею.
— Правда? — глупо спросила я.
— Мы поженились еще в студенческие годы. А в двадцать три года я уже стал отцом семейства. Распределили меня на завод, где я честно трудился как простой советский инженер, — начал вдруг рассказывать Владимир. — И на уровне простого советского инженера кормил семью. Я уже говорил вам, что искал возможности стать достойным своего замечательного предка. И я увлекся кино. Надежда, моя жена, не одобряла моего увлечения. Она не любила, когда я отвлекался на что-то кроме работы. И еще она требовала, чтобы я "не маялся дурью" — это ее слова — и вместо учебы на режиссера лучше пошел бы в кооператив и зарабатывал побольше. Несмотря ни на что, я закончил ВГИК и добился своего. Однако, когда с деньгами стало хуже, когда на глазах разваливался большой кинематограф, не говоря уже о документальном кино, супруга моя заявила, что вышла замуж за неудачника, забрала Алексея и ушла к своим родителям.
Он замолчал. Я не торопила его.
— Боже! Зачем я все это рассказываю вам? Это же совсем вам не интересно! — встрепенулся он.
Я ничего не ответила. Не могу же сказать ему, что, наоборот, мне очень интересно, и что в душе я испытала почти ликованье оттого, что имела право теперь снять с себя запрет на общение с ним.
— Можно, я сыграю вам? — неожиданно спросил он.
— Конечно!
Он подошел к черному пианино, так просто и в то же время благородно вписавшемуся в интерьер гостиной.
— Я немного импровизирую, — смущенно произнес Владимир, обнажая белые зубы инструмента.
Он заиграл. Необычная, в джазовом стиле музыка вырывалась из-под его пальцев. В центральную тему, довольно мелодичную и подчас драматичную, вплетались элементы народных мотивов. От бурных, натянутых джазовых пассажей через веселые напевы и разухабистые аккорды он переходил к тонким лиричным мелодиям с блюзовыми интонациями. Закончил он глубокой лирикой без надрыва, без печали, солнечной и светлой.
Я завороженно слушала, а когда он умолк не сдержала своего восхищения.
— Это просто чудо! — вскричала я. — Вы учились?
— Да, немного. Я же говорил вам, что во всем стремился брать пример со своего предка, — усмехнулся Рахманов.
— Да, — согласилась я, — Святогор тоже очень хорошо играл, только на кануне.
— Накануне вашего ухода? — не понял он.
Я развеселилась. Разъяснила Володе его ошибку и случайную игру слов. Он рассмеялся. И я подумала, что Рахманов очень живо откликается на шутки, и лицо его часто озаряется улыбкой.
— А Алеша играет? — поинтересовалась я.
— Да, Алешка освоил фортепиано и гитару. Надежда не возражала против музыки: она сама в детстве закончила музыкалку. А теперь, когда Алексей вырос, она смирилась с тем, что все Рахмановы заражены какой-то особой жизненной энергией, и ничего не смогла противопоставить желанию сына пойти в театральный.
— Думаю, актерское мастерство — это некоторое отступление от ваших традиций? — выразила я мнение. — Во всяком случае, это ремесло совершенно точно не было известно Святогору.