Шрифт:
Санькино лето (повесть)
Глава первая. Прозвище всех Губановых
Ну вот, затеяли потасовку! В такой неудобный момент приходится знакомить читателя с героями нашей повести. Санька Губанов —
Руки у него до самых локтей краплены конопушками и лицо — тоже. Волосы светло-рыжие, напоминают пересохшую августовскую траву, уши большие, оттопыренные, шелушатся от загара, но больше всего заметны на Санькином лице толстые, будто распаренные губы. Такие у всех у них в роду.
— Постой, Губан, дай только вырваться! Пусти, говорят! — Валерка пытается приподняться на четвереньки.
— За Губана еще получай! — пуще злится и сопит Санька, воинственно раздувая ноздри.
Валерка выше ростом, но узкоплеч, бледнолиц, все время застенчиво моргает, словно не может промигаться. Трудно ему вывернуться из-под цепкого Саньки, елозит по молодой траве коленками и локтями, зазеленился.
— Будешь еще обзываться? Будешь?
— Да ладно тебе!
— Нет, скажи! Мне торопиться некуда, еще покатаюсь на тебе верхом.
— Ну, не буду.
Поплатился Санька за свое великодушие. Вскочив на ноги, Валерка со всей обиды влепил ему звонкую оплеуху и кинулся наутек, когда очутился на безопасном расстоянии, снова принялся за свое:
— Губан! Все равно — Губан! Я больше не вожусь с тобой, понял?
— А я — с тобой. Ты еще у меня получишь.
— Испугал!
— Попробуй подойди к нашему дому!
— Сиди теперь один.
— Вечером мне папка даст самому на мотоцикле проехать, позавидуешь, — хвастливо заявил Санька.
— Я не хуже твоего на легковой машине прокачусь, — не сдавался Валерка, имея в виду «газик», на котором ездит его отец, агроном.
— Машина-то совхозная, а мотоцикл у нас свой.
Они бы пререкались и дальше, если бы Валерку не позвала мать. Не подумайте, что Санька с Валеркой всегда так недружелюбны, напротив, и дня не могут прожить друг без друга. В школе сидят за одной партой, нынче шестой класс закончили. У себя в Заболотье их только двое сверстников, ребят постарше нет, с малышней самим не интересно водиться. В том, что они — друзья, мы еще убедимся, а драка, как всегда, получилась из-за пустяка.
Отец Санькин привез к избе столбы для нового тына; Санька с Валеркой помогали копать ямы — неподатливая работа, весь час пропыхтишь над одной ямой: сначала надо снять черную дернину, потом пойдет плотный, как халва, ил, а в самом низу — красная глина. Как только попала она мальчишкам в руки, тотчас сломили они по рябиновому пруту и давай пулять глиняными шариками — знакомая каждому забава. Налепил глину на кончик прута, размахнулся — просвистит разрубленный воздух, шарик взовьется так высоко, что потеряется из виду, словно ты наделен какой-то чародейной силой. Ребята старались докинуть до пруда, который в низинке, под огородами, иногда это удавалось, и на фольговой глади воды вспыхивали белые бурунчики, возмущавшие ее спокойствие. Занятно. О драке и не думали, но как-то получилось, что, замахиваясь, Валерка нечаянно хлестнул прутом Саньку, тот сразу набросился с кулаками…
Одному стало не интересно
Из дому вышел погреться на солнышке дед Никанор, тихонечко ширкает коротко обрезанными валенками по тропке, подпирается отполированным, как кость, падогом. Длинная сатиновая рубашка подпоясана узким ремешком. Древний старик, кровь потемнела в жилах, муть оседает в глазах, волосы сивые с прожелтью. Говорят, Санька похож на деда. Губы-то уж точно дедовы, только у того потрескались, высохли.
— Опять с Валеркой поцапались?
— Да ну его!
— Ухо-то покраснело, видно, крепко он тебя причастил. Ничего, битая посуда дольше живет.
— Я ему тоже навтыкал, будь здоров! — Санька храбрился, но все-таки испытывал некоторый стыд перед дедом. Больше всего досадно, что нет у Валерки прозвища: из его фамилии ничего не сочинишь. Никитин.
— Дедушка, придумай какое-нибудь прозвище Валерке, — вдруг попросил он.
— Кхе! Чудная ты голова! — ухмыльнулся дед. — Это зачем? Старику уж совсем не пристало заниматься этим.
— А чего он дразнит меня Губаном?
— Ну и пусть дразнит! Хоть горшком назови, только в печку не ставь. И меня эдак обзывали: у нас природа такая и фамиль-то не зря взялась. Это прежде, еще при моем прадедушке, было, приехал в Заболотье барин, собрал по какому-то делу сход, стали мужики голосовать — половина не поднимает рук. В чем дело, спрашивает. Почему не голосуете? А мы, отвечают, батюшка, поротые, стало быть, не имеем на то права. С сегодняшнего числа, говорит, я отменяю порку, и стал спрашивать фамильи мужиков: все повторяют одно и то же — Евдокимов, Евдокимов, Евдокимов… Не понравилось это ему, взял и придумал разные фамильи. Прадеда моего, Никиту Филимоновича, Губановым записали. Видишь, отколе оно пошло? — Дед Никанор потряс в воздухе крюковатым пальцем, причмокнул с сожалением.
— Значит, барин тот виноват, не мог уж придумать получше, — огорчился Санька, сознавая непоправимость положения. Позавидуешь Валерке, его прадеды не жили в то время в Заболотье.
И представилось, как смирно стояли Заболотские мужики перед приметливым барином, а тот, ровно бы в насмешку, давал им фамилии-прозвища. Сколько Губановых было, сколько еще будет, и всем страдать из-за него.
— Да ты не тужи, — обнял за плечо дедушка, — вот выучишься, может, станешь большим человеком, будут величать Александром Степановичем. Время теперь справедливое: по делам ценят человека.
«Легко рассуждать ему, сам-то совсем не учился. Не дождешься конца этой учебе. Валерка перешел в седьмой без хвостов, а мне осенью пересдавать русский, — тоскливо подумал Санька. — Еще раз изложение придется писать, можно засыпаться, тогда оставят в шестом».
Каникулы только начались, впереди целое лето, да не погуляешь без заботы: надо долдонить правила. Разве полезет что-нибудь в голову, если манит на улицу, если за деревенской околицей играет серебристым стрежнем Талица? После паводка она присмирела, течет степенно, не подминая густые ивняки, не вспениваясь под глинистыми кручами. Вода высветлилась, прогрелась на песчаных плесах, стайки ельцов и плотвы, томившиеся всю зиму в тесноте омутов, поднялись на мель к перекатам. По берегам черемуха роняет цвет, в иных местах запески будто снегом припорошены. Самый клев. Гуляет, плещет на зорях рыба, искушая мальчишек.