Санаторий
Шрифт:
Хотели мы Вола на могильник отнести, Старший не велел. Прямо на месте мы его камнями прикрыли, а сверху Старший кусок железа положил, чтобы Собаки не добрались. Собаки железного запаха как огня боятся, а крысам камней не перевернуть, слабо.
Последний Дождь прошлым летом был. Но слабый, мелкий, до нас не дошел, над Собачьим Логом выдохся. Наши все перепугались, сразу в Дом кинулись, а оказалось — зря. И хорошо, а то бы опять в темноте сидеть. Обошлось. Но ведь вот что интересно — Собаки тоже под Дождь не попали. Они всегда убегают, как только тучи подходят или земля трястись собирается. Всей Стаей убегают, далеко куда-то. А потом обратно приходят — целехонькие.
Нет, похоже, сегодня Дождя не будет. Зря Старый Выха мне с утра твердил: “Гляди, ой, в оба гляди, Каня! Кости у меня ломит — быть Дождю!” У него кости, чувствую, чуть не каждый день ломит, а ветер сегодня Северный, и солнце вот-вот зайдет, а Дождь только до захода солнца бывает — это каждый младенец знает.
Северный ветер — он хоть и холодный, но зато безопасный. При нем и Дождя почти не бывает, и Собаки не шастают — сидят в норах в Собачьем Логу, носа наверх не кажут. Страх, как рыжие Северного ветра боятся, смехота!
Одно плохо, понагнал ветер прямо к Дому Серой Цапки. Вон сколько шаров — и не сосчитать! Теперь глаз да глаз, а то зазеваешься — она и хлестанет тебя своими колючками, за десять шагов достанет, а человека еще дальше чует. Попало — беги к Врачу, пусть выковыривает, и чтоб ни одной не пропустить, а то начнет прорастать — все, не жилец…
А ведь осень уже, точно, кончилось лето! И небо тусклое, и трава сухая, и кусты пожухлые, и Цапку, вон, ветер катает, как хочет, взад-вперед… То-то холодно уже, на одном месте не постоишь… Ничего, маленько осталось, наши вон уже к Дому сходятся, и дымком тянет, видать, ужин готовят… Скорей бы, а то в животе сосет, сил нет. Вот сядет солнце, и конец, можно вниз идти… отогреюсь, порубаю — и спать… Завтра надо будет ловушки проверить и хлюста свежего на Дальней Горке побольше надергать — квасить пора… Хотя Старший и сам знает, когда что делать.
Глава вторая
Пол в комнате мелко задрожал. Задрожали стены, потолок, душный воздух. Дрожание перерастало в вибрирующий гул, сначала низкий, затем все выше и выше, и наконец в оглушительный, свербящий визг.
— С добрым утром!
Вообще-то мне можно обходиться без будильника, его вполне заменяет межконтинентальный авиарейс в 6.30 утра. Черт бы побрал эти новые самолеты, ревут, как иерихонская труба.
“А может быть, стены Иерихона рухнули оттого, что внутри их слишком много дули в фанфары? Кто это сказал? Какой-то немец. Или поляк…”
Гул все не утихает. Да он что, кружит, что ли? Наверное, опять взлететь не может. В этом году уже трижды самолеты бились. И каждый раз на взлете. Разбежится — и бабах!
Все, улетел. Значит — 6.35. Еще минут пятнадцать — двадцать можно поваляться. Или сделать зарядку. Энергично помахать руками, поприседать, разогреться, растереться… Заряд бодрости на целый день… Поспать бы еще часа три — тоже заряд бодрости.
Так, пора вставать. Даже с закрытыми глазами чувствую — 6.55.
Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи… — запикал будильник, и тут же вспыхнул свет. Теперь — все делать в темпе. Продираю глаза и шлепаю в ванну. Б-р-р! Опять холодная! Надо регулятор менять, а то и простудиться недолго. Ничего, сейчас полотенцем разотремся, опять же вместо зарядки — и на кухню.
Яйцо, творог, бутерброд и кофе… Творог соевый, а кофе, по-моему, из горелых опилок… Служба питания свое дело знает. Невкусно, зато калорийно и безвредно. Интересно, они сами это пробуют?!
Опять пищит будильник. Ого! Надо поспешать. Жую на ходу, влезаю в комбинезон — черт, так вчера застежку и не наладил, ладно, сойдет, ремень потуже затянуть —
Почему-то по утрам в лифте всегда пахнет гретым пластиком. Запах, не то чтобы противный, а какой-то тревожный, неживой. Лифт — старый, ровесник дому — дома эти строились в конце двадцатых, в рамках Национальной программы решения жилищной проблемы.
Приехали. Теперь бегом по тоннелю, впрочем, можно особо не спешить, как раз успеваю — вон уже хвост подземки показался. С ходу р-раз — внутрь, в толпу, животом вперед — и можно ноги подгибать, не упадешь. Спереди, сзади, с боков — плечи, спины, головы… Ни одного лица не видно — капюшоны, капюшоны… Укрылись и спят. И ладно, я тоже капюшончик накину и подремлю. Благо через весь город ехать…
Я в детстве шепелявил, вместо “с” — “ш” говорил. Сколько со мной в школе бились, пока к врачу не отвели. И ничего, помогло. Он меня потом даже скороговоркой обучил говорить: “Спит спокойно старый слон, стоя спать умеет он…” Как насчет слонов, не знаю, кроме как в телевизоре, я их не видел, а вот стоя спать — пожалуйста, сколько угодно. И даже сны вижу.
…Во! То-то я чувствую, в голове что-то сидит. Мне же сегодня всю ночь сон снился. Странный какой-то… Будто сижу я на холме, а кругом — поля, поля… Ни одного дома рядом, земля серая, трава пожухлая, кустики невдалеке растут чахлые, листья на них мелкие, редкие и вроде лиловые. Небо темное, низкое, прямо над головой нависло, а солнце большое, раза в два больше, чем на самом деле, а тепла не чувствуется, и глядеть на него больно. Слева опять кусты, много их, словно лужа лиловая, а справа, на горизонте, не то холмы, не то кучи камней. Черные, как обугленные. И главное, я будто не я, а кто-то другой. И мысли чужие, не мои, и чувства — отчетливые такие: холодно и есть хочется, а уйти нельзя, вроде бы я жду или охраняю чего-то. Одним словом, странный какой-то сон, непонятный. Надо Максу рассказать, он парень башковитый, разберется, что к чему. К чему, к чему, к чему…
Фу, черт! Заснул, что ли? И время незаметно пролетело, через две станции выходить. Хорошо, что у Комбината многие выходят, а то бы — ни за что к двери не протолкаться.
Двери с шипением раздвигаются, и людские волны несут меня от стоянки метро прямо к лифтовой площадке.
Очередь длинная, но движется быстро, благо работают все десять шахт, унося вверх бесконечные вереницы ячеек. Три минуты ожидания, и я вместе с пятеркой молчаливых парней, судя по цвету комбинезонов — из Службы Внутреннего Контроля, плавно поднимаюсь в самые недра Комбината. Поднимаемся молча, говорить не о чем, да с Контролерами особенно не поговоришь, народ это все больше замкнутый и подозрительный. То ли специально таких набирают, то ли работа их такими делает — поищи-ка шпионов и саботажников пять дней в неделю по шести часов в день, — озвереешь!
Лифт замирает. Черный глазок телекамеры начинает поочередно обводить каждого из нас. Надо повернуться к нему лицом и четко назвать свое имя, личный номер, отдел и должность. Говорю, стараясь произносить слова разборчиво и неторопливо, и, как всегда, несколько нервничаю — хоть и редко, но компьютер иногда ошибается и лупит ни в чем не повинных людей шоковым разрядом… Потом, конечно, разберутся, извинятся даже, но ведь это потом… Контролерам хорошо — назвали какую-то цифру, каждый свою, и все, гуляй по всем этажам хоть целый день. А мне — только до своего и вниз. Ровно в 9.00 лифт блокируется, и наверх никак не попасть, как говорится, “кто не успел, тот опоздал”. Ровно в 15.30 начинается спуск, в полчетвертого, и ни минутой раньше.