Сан-Ремо-Драйв
Шрифт:
Тут мои слезы высохли. Я высунул голову из-за кресла. Я услышал собственный смешок.
— Ну вот, — сказал я, — теперь ты можешь выйти за Грушу.
Наутро нас ждали два новеньких костюма, но мы их так и не надели.
— Я не пойду, не пойду на кладбище, — кричал Бартон.
— А ты, Ричи? — спросила Лотта. — Не хочу доставлять тебе лишние мучения.
— Останусь с Барти, — сказал я.
— Одним вам нельзя оставаться в доме. Артур и Мэри поедут на похороны. Спрошу, может быть, бедный Стэнли согласиться вас взять. О Господи. Не представляю, как тяжело ему будет остаться в стороне. Там будет весь Голливуд. Даже Джек.
После
— Это правда? Он заблудился в тумане? Везучий Линди? Ему приходилось лететь вниз головой?
— Да, так было, Ричард. Это хороший пример того, на что способен человек. Ты не сдаешься. Ты преодолеваешь обстоятельства. И находишь свою дорогу.
Норман сдался?Вот что мне хотелось спросить. Вы обвиняете его в том, что он не преодолел обстоятельств?Но я видел, как побелели его щеки и какие залегли на них морщины — не Груша уже, а Сушеная груша, — и я сказал:
— Замечательно. Спасибо, что взяли нас.
Мы пообедали в кафетерии «Онтра» и поехали по бульвару Уилшир на дневной сеанс «Банды Лавандового холма». Зрители вокруг нас смеялись. Когда кража золотых слитков сорвалась, Бартон завизжал от восторга. Когда Алек Гиннесс помчался вниз по бесконечной лестнице Эйфелевой башни, я закинул голову и тоже прыснул. Как он цеплялся за этот саквояж! До чего же ему хотелось удержать свой золотой трофей. Словно украл «Оскар» Нормана и все остальные призы Академии. В финале, когда актер закончил свой рассказ и встал из-за стола, мы с изумлением увидели, что он в наручниках. И с замиранием сердца смотрели, как его уводят полицейские.
— Нет! Нет! Бегите, мистер! Мистер, вы победили! Груша, помогите ему спастись!
Зажегся свет, но мы продолжали сидеть. Барти рыдал.
— Его посадят в тюрьму! Бедный мистер! Почему они такие вредные? Это нечестно! Нечестно!
— Барти, это просто закон кинематографа. — Большими пальцами Стэнли стер слезы с его щек. — Я согласен с тобой. Это глупо. Это не похоже на настоящую жизнь. Фильмы никогда на жизнь не похожи. По их правилам преступление не прибыльно.
Стэнли увез нас на пирс в Санта-Монике и накормил ужином у «Джека на берегу». На Сан-Ремо-Драйв мы вернулись уже в потемках, но в доме еще толпился народ. Я убежал в свою комнату. Барти — в свою. Я полежал на кровати. Пришла Мэри. Она сказала:
— Ты вот что запомни. Миссис Лотта очень любила мистера Нормана. У всех на глазах она в могилу прыгнула.
Потом она вышла и закрыла за собой дверь. Но не могла отгородить меня от звуков снизу: чьего-то смеха, невнятных голосов, бренчания кабинетного рояля.
ТИХУАНА
(1956–1960)
Самые плохие новости Лотта всегда сообщала нам в спальне. Здесь мы узнали, что умер Норман, наш отец. Здесь четырьмя годами позже мы с Бартоном услышали, что наш дом на Сан-Ремо-Драйв придется продать. Думаю, я вернулся в него через тридцать лет для того, чтобы возместить урон, причиненный тем днем. Мы с женой спим в родительской спальне, а мои два сына занимают бывшие комнаты Бартона и мою — те, что обращены к бассейну. Даже Барти — во всяком случае, самая объемистая его часть — переехал сюда. В восьмидесятых годах, выкупив дом, я согласился принять фургон, загруженный коробками его рукописей,
— Ты в своем уме? — вопрошает Марша, когда я начинаю раздумывать об этом вслух. — Это каракули деревенского идиота.
Она недовольна тем, что ее подвал превратился в хранилище его опусов. Я знаю, она предпочла бы предоставить его близнецам для игр — их возня наверху стала действовать нам на нервы. Я не рассказываю ей, как мы с Барти прятались там в грозу. Я беспокоился из-за топки — плюющегося огнем котла, большого, как тот, возле которого трудился Уильям Бендикс в «Косматой обезьяне». Взорвется он, если в дом ударит молния? Я держался от него подальше, а Барти в халате лежал на угольной пыли и при свете топки писал печатными буквами очередной рассказ
ДЖИНА УКУСИЛИ
Так, помню, называлась одна из его историй.
— Джим, — сказал я ему, — пишется с буквой М.
— Джин, — возразил он. — Ничего ты не знаешь. Джинги-джанги-Джин!
Настоящая неприятность произошла, когда он прочел этот рассказ вслух перед классом: «Однажды Джин пшёл в лес. Было темно. Джин увидел змею. Он испугалса. Он убежал. Джин сказал я болше не пойду в лес».
Ученики загалдели:
— Глупости!
— Все наврал!
— Ага! Сказал, что его укусили.
Барти стоял перед однокашниками, подбоченясь. Голубые глаза горели негодованием:
— Да. Его моглиукусить!
В ответ — презрительное улюлюканье. Полагаю, недовольство слушателей имело эстетический характер: обещание высокой драмы, ужасной сцены осталось невыполненным. Они хотели вернуть билеты. Но в образности Барти былаэстетика — только из-за своей двусмысленности, упора на алеаторику и произвол, короче, из-за своего постмодернизма далеко опередившая время. Даже зверь Джеймса в джунглях оставляет свою отметину, неукусив.
Миссис Фарулло, с орлиным носом и проволочными волосами, не поняла.
— Бартон, я думаю, тебе надо переменить название.
Бартон круто повернулся. Он бросился на учительницу. Теперь второклассники получили желанную сцену ужаса: автор вонзил зубы в ее предплечье и прокусил его до кости.
— У него столько фантазии, — сказала Лотта, услышав о его исключении.
Увы, оно оказалось далеко не последним, и в большинстве случаев дальнейшие были связаны с его писательством. Однажды Лотте и Норману пришлось вызволять одиннадцатилетнего писателя из тюрьмы. Барти в histoire `a clef [34] описал, как красивый, светловолосый, голубоглазый герой и его собака Сэм забрались через окно в начальную школу «Каньон» и дотла сожгли половину учеников миссис Милтон огнеметом, а остальных скосили из пулемета. Самой миссис Милтон отрубили голову при помощи мачете. «Ну что, приятно, Эдит?» — спросил Берт, герой повести. На иллюстрации, которую Бартон пустил по рядам, Сэм слизывает капли крови, брызжущие из обнаженного торса учительницы, а ее голова, вполне узнаваемая, вплоть до двухсантиметровой бородавки на подбородке, говорит: «Ты геений, Берт! Настоящий геений!» Орфография никогда не была его сильной стороной.
34
История, где реальные люди скрыты под вымышленными именами ( фр.).