Сан-Франческо-а-Рипа
Шрифт:
На следующий день Сенесé снова проехал мимо, увидел знак, воспрещающий ему заходить, и поехал дальше в веселом расположении духа. Однако он почувствовал себя уязвленным. «Так, значит, позавчера она дала мне отставку? Мне надо увидеть ее в слезах», — подсказало ему тщеславие. Он испытывал нечто похожее на любовь, теряя навсегда такую красивую женщину, племянницу папы. Он вышел из кареты, углубился в грязное подземелье, которое ему так не нравилось, и распахнул дверь большой залы нижнего этажа, где обычно принимала его княгиня.
—
«Ее удивление лишено искренности, — подумал молодой француз, — она бывает в этой зале только в те часы, когда ждет меня».
Шевалье взял ее за руку; она вздрогнула. Глаза ее наполнились слезами; она показалась шевалье такой красивой, что на миг в нем шевельнулась любовь. А она забыла все свои клятвы, которые за последние два дня приносила богу, и, совершенно счастливая, кинулась в его объятия: «Вот то счастье, которым будет впредь наслаждаться Орсини!..»
Сенесé, как всегда плохо понимая душу римской женщины, вообразил, что княгиня хочет расстаться с ним дружески, разойтись, соблюдая приличия. «Мне, человеку, состоящему при королевском посольстве, не годится иметь смертельного врага (а она могла бы сделаться им) в лице племянницы государя, при дворе которого я состою». С гордостью думая, что он достиг желательного результата, Сенесé стал уговаривать княгиню. Они заживут в самом приятном согласии; почему бы им не быть счастливыми? В чем, в сущности, можно его упрекнуть? Любовь уступит место доброй и сердечной дружбе. Он настоятельно просит позволения приходить время от времени сюда, где они теперь находятся; их отношения навсегда останутся самыми нежными...
Сначала княгиня не понимала его. Когда же она поняла, то в ужасе застыла на месте, устремив неподвижный взгляд в пространство. Наконец эта последняя капля, упоминание о нежности в их отношениях, заставила ее прервать речь Сенесé; голосом, исходившим, казалось, из глубины ее сердца, она медленно произнесла:
— Иными словами, вы находите меня все же достаточно красивой, чтобы быть женщиной, готовой всегда к вашим услугам?
— Но ведь ваше самолюбие не пострадало, милый и любезный друг, — возразил Сенесé, в свою очередь искренне удивленный. — Разве вы можете в чем-либо упрекнуть меня? К счастью, никто никогда не подозревал о нашей близости. Я человек чести; я еще раз даю вам слово, что никогда ни одно живое существо не догадается о счастье, которым я наслаждался.
— Даже Орсини? — прибавила она сдержанным тоном, который опять ввел шевалье в заблуждение.
— Разве я когда-либо называл вам тех женщин, которых я любил до того, как стал вашим рабом? — простодушно спросил шевалье.
— Несмотря на все мое уважение к вашему честному слову, я отнюдь не намерена подвергать себя этому риску, — сказала княгиня решительным тоном, который стал наконец удивлять молодого француза. — Прощайте, шевалье!.. — И когда он нерешительно направился к двери, княгиня прибавила: — Поцелуй
Она была растрогана. Через минуту она сказала ему твердым голосом:
— Прощайте, шевалье.
Княгиня послала за Ферратеррой.
— Я хочу отомстить, — пояснила она ему.
Прелат был в восторге: «Она скомпрометирует себя; отныне она в моей власти».
Два дня спустя Сенесé около полуночи поехал подышать свежим воздухом на Корсо, так как стояла невыносимая жара. Он застал там все римское общество. Когда он хотел снова сесть в карету, его лакей оказался настолько пьян, что едва мог отвечать ему; кучер исчез; лакей с трудом пролепетал, что кучер повздорил с каким-то врагом.
— А, у моего кучера есть враги! — смеясь, промолвил Сенесé.
И он отправился домой пешком. Едва он отошел на два или три квартала от Корсо, как заметил, что его преследуют. Четверо или пятеро мужчин останавливались, когда он останавливался, и снова шли за ним, когда он шел дальше.
«Я мог бы сделать крюк и вернуться на Корсо по другой улице, — подумал Сенесé. — Пустяки! Эти увальни не стоят того; я хорошо вооружен». Он обнажил кинжал и крепко сжал его в руке.
Рассуждая так, Сенесé прошел две-три улицы, расположенные в стороне, и чем дальше, тем более пустынные. Он услышал, как шедшие за ним люди ускорили шаги. В эту минуту, подняв глаза, он увидел прямо перед собой маленькую церковь, бывшую в ведении монахов францисканского ордена; из окон ее лился необычайно яркий свет. Сенесé бросился к двери и громко постучал рукояткой кинжала. Люди, как будто его преследовавшие, находились в пятидесяти шагах от него. Они кинулись к нему бегом. Какой-то монах отпер дверь; Сенесé ворвался в церковь; монах задвинул железный засов. В то же мгновение преследователи стали колотить ногами в дверь.
— Нечестивцы! — сказал монах.
Сенесé дал ему цехин.
— Несомненно, они хотели напасть на меня, — проговорил он.
Церковь была освещена по меньшей мере тысячью свечей.
— Как! Служба в такой поздний час! — заметил Сенесé монаху.
— Ваше сиятельство, на это есть особое разрешение его преосвященства кардинала-наместника.
Все узкое пространство перед алтарем маленькой церкви Сан-Франческо-а-Рипа было занято роскошным катафалком; служили заупокойную мессу.
— Кто это умер? Какой-нибудь князь? — спросил Сенесé.
— Надо полагать, — ответил священник, — ибо на отпевание ничего не пожалели; но все это — зря потраченные деньги и воск: отец-настоятель сказал мне, что усопший так и остался нераскаянным грешником.
Сенесé подошел ближе; он увидел гербовые щиты французского образца, любопытство его удвоилось; он подошел вплотную — и узнал свой герб! На катафалке была латинская надпись:
«Nobilis homo Johannes Norbertus Senese eques decessit Romae».