Сан-Антонио в гостях у МАКов
Шрифт:
— Што за б... людям спать не дает?
Мое врожденное любопытство подталкивает меня посмотреть на рот, издавший это приветствие. На самом верху я обнаруживаю крошечную голову ящера.
— Мне нужен Александр-Бенуа, — говорю. — Я его шеф, комиссар Сан-Антонио.
— А! — выдает гигантский ящер (все это творение природы имеет рост примерно два метра десять сантиметров).— Я слышал о вас от этого олуха. Заходите.
Я захожу в комнату, которая априори кажется кухней, так как в ней находятся печь, буфет и часы с кукушкой. Но в центре возвышается огромный катафалк, увенчанный
— Зандр! — рычит динозавр.
— Что это за б...? — издает катафалк голосом, скорее всего принадлежащим женщине. Я подхожу ближе и обнаруживаю, что так называемый катафалк в действительности не что иное, как ортопедическое кресло, находящееся в горизонтальном положении. На этом кресле возлегает что-то огромное, толстомордое, жирнющее, потное, омерзительное. Это что-то — женщина! Женщина, завернутая в одеяло, размером со взлетную площадку авианосца «Беарн».
— Здравствуйте, мадам, — вежливо говорю я катафалку.
Оно (я не решаюсь в данном случае употребить женский род для обозначения подобного кошмара) ворчит в ответ что-то такое, что после обработки 90-процентным спиртом и последующей полировки «блеском» может сойти за приветствие.
— Феликс, подними меня, я хочу взглянуть.
Гигант с головой сопливого микроба нажимает на рукоять, и кресло, выгнутое под тяжестью своей ноши, принимает полувертикальное положение, благодаря чему его содержимое оказывается в позиции, близкой сидячей.
Довольная тем, что удалось выглянуть наружу, божья тварь раздвигает двенадцать килограммов несвежего мяса, чтобы наградить меня улыбкой, трепетной, как шланг говновозки.
Переполох докатывается до соседней комнаты, дверь открывается, и показывается Берта Берюрье. Захватывающее зрелище. Б. Б. — в ночной рубашке. Одна из непослушных грудей выбилась из разреза и катится по склону, как лавина с горы.
— О! Да это же комиссар! — восклицает Кашалотиха Толстого. — Какими ветрами?
— Мне срочно нужен Бенуа, — как можно сдержаннее объясняю я.
— Зандр! — издает очередной рев ящер.
— Бздесь! — блеет сонный Берюрье.
Толстуха указывает мне на катафалк.
— Рада представить вам мою сестру Женевьеву.
Что-то вываливается из груди тухлятины: рука. Она пухлая, как подушка, а пальцы, заключившие жировой союз, давно забыли об автономии.
Я подхватываю мясное изделие и поскорее отпускаю его, заверяя, что рад знакомству.
Голова Берты в бигуди. Она поправляет их жестом, полным женственности, после чего приподнимает подол рубашки и деловито чешет в нижнем этаже.
Из соседней комнаты появляется еще кто-то: это — парикмахер Альфред. На нем головокружительная пижама из голубого шелка. Элегантен даже во сне, сукин цирюльник. За ним следует жена, за ней — страдающий ожирением мальчик, за ним девочка-близоручка, затем старичок, до конца не успевший вставить челюсть и потому напоминающий щуку на спиннинге, и, наконец, толстуха в пелерине и вояка в хаки. При виде этой толпы мне становится не по себе.
Откуда все эти люди? Даже меня это пугает! Шествие чудищ после бессонной ночи впечатляет.
— Ты где, Берюрье! — кричу я. — Ты идешь или нет?
Непокорный
Затем возникает он сам. На нем штаны, его благородная грудь, вместилище еще более благородного сердца, покрыта шерстью и шрамами, блестит молочной белизной, Берю — настоящий полярный Геркулес, солнечные лучи никогда не касались его кожи.
— Что ты делаешь в этом б...? — удивляется Опухоль.
На этот раз термин на б... кажется мне идеально передающим дух этого места. Я восхищаюсь богатству французского языка, позволяющего максимально точно описывать людей и окружающие их вещи.
— Я забираю тебя для важного дела. Через три четверти часа у нас самолет. Пошевеливайся!
Он исчезает.
— Куда вы снова его от меня увозите? — возмущается Кашалотиха.
— В Глазго, — успокаиваю ее.
— Черт возьми, да это же — в Японии! — стонет она.
К счастью, ящеро-Феликс рядом, он исправляет географическую ошибку своей кузины.
— Ты что, Берта, свихнулась? Это в Дании.
— Это ведь еще дальше? — волнуется миссис Чудище.
— Дания? Еще бы, — изрекает Динозавр. — Если бы ты увидела карту мира, ты бы поняла.
Берю галопом выскакивает из комнаты-общежития.
В своем порыве он задевает ручку ортопедического кресла. Оно резко возвращается в свое первоначальное положение. О Зевс-Громовержец! Кажется, будто обрушился целый квартал. Милашка Б. Б. рассыпается в извинениях. Она жалуется своей сестричке, что Бог послал ей такого мужа — такой недотепа не имеет права на существование, и будь ее воля, она бы вернула его в материнское чрево.
— Сматываемся, — бросает Толстый, когда гора Сен-Женевьева начинает извергаться, — лучше уж я схвачу скарлатину!
Очутившись на улице, я спрашиваю его, пока он усаживается в шарабан:
— Кажется, твой родственник микроцефал?
— А ты как думал? — подтверждает Берю. — Он слесарь-водопроводчик.
ГЛАВА IV,
в которой я открываю страну виски для простофиль
Путешествие проходит без приключений. Наша птаха летит высоко, пропеллеры исправно крутятся, горючего вполне хватает, чтобы доставить нас в Шотландию, а в салоне нас обслуживает стюардесса, способная вызвать зуд даже в протянутой руке попрошайки.
Признаюсь, что я забираю ее пленительные формы с собой в дремоту, надеясь придавить их там так же, как Берю рядом со мной давит хоря. Эти трехчасовые сновидения слегка восстанавливают мои силы. Наконец громковещалка объявляет месье пассажирам, что они должны пристегнуть ремни, бикоз (Потому что (англ.)) до Глазго уже рукой подать. Я бужу Берю, и он разом кладет конец спокойствию командира экипажа по поводу исправности двигателей. Вы догадались, что Бугай издает звук продуваемой турбины, от которого тугую на ухо старушку американку бросает в пот над самим Паде-Кале от страха, что один из турбореакторов дал сбой.