Самсон
Шрифт:
Поэтому, как только мы с Вилли вошли, я сразу ринулся к боксам.
– Э-го-го! – раздался сзади весёлый голос. – Ты куда это такой быстрый?
Я обернулся.
В дверях медкабинета стоял здоровенный детина, просто под самый потолок, рыжий, лицо всё в конопушках и прыщах. Одет он был в защитный костюм, так что сразу понятно – зоотехник.
– Док, – парень обернулся в кабинет через плечо, – тут какие-то пацанчики со своими элключами. Один такой шустрый, что уже в боксах.
– Как в боксах? – Из-за его плеча выскочила светловолосая девушка в белом халате, увидела нас и сразу
Вилли представился обычно, Иван Вильямс, он вообще всегда старается придерживаться протокола, а я сказал, что меня зовут Ёжик. Сам не знаю почему, захотелось Алёну эту удивить.
Она и вправду удивилась – глаза стали большие, круглые, но потом сообразила, посмотрела записи в смарте.
– Ев-се-вий, – произнесла с расстановкой, – всё понятно.
Не знаю уж, что ей там понятно.
– Меня все Ёжик зовут, даже в школе, – сказал я угрюмо. – С самого детства.
– Окей, Ёжик, – сказала Алёна насмешливо, – а ты почему такой мокрый?
Вот у некоторых есть такая привычка – очевидные вопросы задавать. Наверное, понятно, что я под утренний дождь попал, а не купался прямо в одежде.
– Док, – позвал Алёну Сава. Пока мы разговаривали, он заходил в боксы по очереди, как потом оказалось, заставлял зверей перейти в человеческую форму. – Все готовы, можно осматривать.
– Ладно. Вы, мальчики, меня в кабинете подождите, я быстро, – сказала Алёна.
– А можно с вами, Алёна Алексеевна? – спросил я. – Мы только посмотрим, только от входа. Пожалуйста.
– А ты тоже хочешь, Иван? – спросила Алёна у Вилли.
– Да, – ответил он, почему-то хриплым басом, – тоже. Если это не нарушает инструкций, Алёна Алексеевна.
– Тогда слушайте внимательно, и если только хоть что-то сделаете не так, всю практику будете поддоны от звериного дерьма отмывать, понятно? Входит в бокс сначала Сава, потом я, только потом вы. Кнопка двери внизу справа. Вот ты, – Алёна ткнула пальцем Вилли в грудь, – входишь последним и нажимаешь на неё сразу же. Стоите у двери, смотрите, молчите. Никаких контактов с животными, понятно?
Мы сказали, что, конечно, понятно, что же тут непонятного.
В первом сидели лисицы в гомункулярной форме. Ветеринарный бокс – это просто узкая комната с маленьким окошком под самым потолком. У стены – приваренная к полу лавка с фиксаторами, на всякий случай. В углу у окна стояли миски с недоеденным рыбным фаршем и водой.
Лисы, все три штуки, сбились в такой плотный клубок, что не сразу разобрать можно было, где чья рука или нога.
Сава подошёл к ним почти вплотную, угрожающе навис, так что одна из лис затряслась крупной дрожью, словно в лихорадке.
– Боится… – сказал я невольно.
Алёна резко обернулась ко мне, строго сводя брови.
– Никаких разговоров!
– Да-да, простите, – поспешно ответил я и даже отступил на полшага назад, упёрся мокрой рубашкой в стеклик. Вилли посмотрел на меня осуждающе.
Алёна села рядом с лисицами, осторожным, плавным жестом отстранила
– Всё хорошо, – сказала она тихо, но отчётливо. – Я доктор, я вам помогу.
Одна из лис подняла голову и посмотрела на Алёну узкими азиатскими глазками. Конечно, смысла слов она не понимала, но интонацию, как любой зверь, улавливала.
– Я доктор, – повторила Алёна очень спокойно. Лисица, которая смотрела на неё, выпростала тонкую ручку и осторожно потрогала медицинский анализатор, который та держала в руках.
Анализатор, кстати, был крутой, я таких ещё никогда не видел. Сразу можно не только температуру, давление, пульс измерить, но и параметры роста и веса, и даже предположительный диагноз поставить по радужке глаза. Я решил, что потом обязательно попрошу его и разберусь подробнее.
Любопытная лисица уже сидела у Алёны на коленях, а остальные тоже расслабились, только самая маленькая всё ещё подрагивала время от времени.
Конечно, принять гомункулярную форму оборотней за настоящего человека можно только в темноте или сослепу. Особенно это понятно было сейчас, когда лисы перестали бояться. Ноги и руки у них были слишком тонкие, а тела, наоборот, раздутые. Они скорее походили на странных, явно нездоровых детей…
Я не удержался и спросил:
– Сколько им?
Алёна глянула на меня сердито, но всё-таки ответила:
– Лет восемь, точно неизвестно, потому что их уже взрослыми выловили в дикой природе. Какой-то коллекционер. Хорошо хоть, вовремя понял, что не справляется, – в целом они здоровы, но сильно истощены, видимо, так и не привыкли к корму. – Алёна вздохнула. – Назначу им пока второй рацион, слышишь, Сава? И витамины проколем, а там видно будет. В порядок их приведём.
В коридоре, пока не вошли в следующий бокс, Вилли подал голос:
– Алёна Алексеевна, можно спросить?
– Спрашивай, Вильямс, – она улыбнулась.
– Ведь это звери для лабораторий, так? Всё равно они для опытов, зачем их в порядок приводить?
Я даже задохнулся от такой глупости, думал, сейчас Алёна ему задаст. Сунулся на практику такой неуч! Но она только ещё сильнее разулыбалась, так что на щеках появились ямочки.
– А это, Вильямс, наша миссия и есть. Для чистоты экспериментов нужны здоровые животные. Сейчас вот мы закончим осмотр, а потом покажу вам заявки на них. Кому-то нужны только самые здоровые, в лабораторию Громова например. Они регенерацией занимаются сейчас. А кому-то, как когнитивистам, подойдёт и старое животное, зато контактное, расположенное к человеку.
– И вы решаете, кого куда направить? – спросил Вилли и поправил очки. В его голосе так ясно слышалось восхищение, что мне стало стыдно.
Алёна тоже покраснела.
– Не совсем так. Я даю характеристику, как можно более полную, и рекомендации. Решает всё-таки руководство. – При этих словах она так прищурилась, что я едва сдержал смех – очень похоже на Медузу вышло.
В следующем боксе были два кролика, сверкавшие красными злыми глазами, потом енотовидные собаки, у одной из которых оказалась повышенная температура, лабрадор по кличке Чарли, совсем старый чёрный медведь, списанный из цирка, и, наконец, в последнем ждал гризли.