Самшитовый лес

Анчаров Михаил Леонидович

– Почему мужчины!
– спросил цыган.

– Ай-яй-яй, какой интересный мальчик, - сказала Галя Домашенко, по прозвищу Рамона.
– А ты не забыл, где надо нажимать, чтобы выстрелило?

Интересный мальчик промолчал. Она имела право так спрашивать.

В прошлый раз интересный мальчик действовал автоматом, как дубинкой. Он действовал экономно и удачливо, и у них сейчас было три лишних диска.

– Интересно, сколько детей может родить женщина?
– спросила Галя.

– Зараз или по очереди?
– спросил Цыган.
– И потом, смотря какая женщина.

–

Вот как я, например.

– Заскрипело седло. Цыган дотянулся и погладил Галю по бедру.- Штук десять, наверно.

– И здесь погладь.
– Она показала нагайкой на свои выступающие груди. Цыган погладил ей груди.
– Приятно, - сказала она. Она имела право говорить и делать все, что ей вздумается. Ее могли убить первой.
– Дорогу женщине, сказала она.

Они дали ей дорогу, и луна осветила ей колени. Галя любила короткие стремена.

– А еще я бы послушал джаз, - гордо сказал Сапожников, потому что он был самый младший. Никто ничего по ответил. Цыган рвал фотографии, и все поняли, что он их не сдал, как положено.
– Чтобы труба закричала, - сказал Сапожников. Тогда он со всех компаниях был самый младший, а теперь он во всех компаниях был самый старший.
– Мечтательная труба, - сказал Сапожников.

– Не бойся, - сказала Рамона.
– Ты красивей всех, и я тебя люблю.

Галя каждому говорила только то, что делало его человеком, не меньше, но и не больше. Покойники ее не интересовали.

Дорога звала, дорога заманивала. Роммелевские танки, выкрашенные в рыжий цвет, потому что их перегнали из Африки, молчали уже полчаса.

– - Ну...
– сказала Галя.

Сапожников вытянул ракетницу и направил ее в заднее оконце сарая, прорезанное в толстых бревнах.

– - Пошла, - сказала Галя и медленно подняла на дыбы своего чалого.

Хлопнул выстрел ракетницы, чалый хрипел и перебирал в воздухе красивыми ногами. Кони дрожали. Вспыхнула и развернулась осветительная ракета. Стали видны рыжие танки, торчавшие у поворота. Все дело было в ракете. Из-за нее они могли удрать только на свету. Галя шевельнула коленями. Чалого кинуло на дорогу... Вот как все было на самом деле. Как в замедленном кино, а не так тыр-пыр, в два счета, и поскакали. Было даже еще медленнее...

– 1Я пойду провожу Вику, - сказал Сапожников, - уже очень поздно.

– Когда вернешься, звони сильней. Я могу заснуть, - сказал Барбарисов.

Она пошла вперед, Сапожников за ней. Когда Сапожников снимал ее плащ с вешалки, он слышал, как Глаша сказала угрюмым голосом:

– - По-моему, она из себя строит.

Диктор сказал: "Маяк" продолжает свою работу. Передаем легкую музыку. Вика привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Приятно, - сказал Сапожников.
– Только непонятно, за что.

– За глупость.

Под эту легкую музыку Сапожников и Вика шли по ночной улице.

– Ну так вот...
– сказал Сапожников.
– Все будет отлично.

– О чем вы?

– Вы уже начинаете радоваться, - сказал Сапожников, не понимая, что это он говорит о себе, - поэтому держите себя на вожжах, понятно? Иначе вас разнесет к чертям от первой

царапины.

Они стояли на темной улице. Начал накрапывать дождь.

– - Пошли, -сказал Сапожников.
– Промокнете. Рассвет скоро.

– Не беспокойтесь, - успокоила она.
– Все еще обойдется. Я вам обещаю.

Подоконник был мокрый, крыши серебряные. За окнами хмурый рассвет. Дождик. Как будто кончились прологи и теперь пойдет жизнь без пустяков.

Глаша стояла и смотрела на будильник. Это будильник ее поднял, а не звонок в дверь.

– Это будильник звонит, - сказала.

– Так что же ты?

– Все равно уже утро... Папа, вставай.

Воздух тянет с моря. Глаша догадалась, что сейчас живет в Риге, а то она забыла об этом. Все последние дни была Москва, Москва из-за этого Сапожникова. Особенного ничего не было, а весь дом покачивался на тихой волне, как ресторанчик в порту.

Глаша спросила:

– - Как ты думаешь, Сапожников остался ночевать у Вики?

Отец сразу открыл глаза.

– Что ты болтаешь!
– сказал он.
– Ну что ты болтаешь!

– Он не должен так поступать.

– Он должен тебя спрашивать, - сказал отец, вылез из-под одеяла и начал одеваться.

Потом он прислушался. Кто-то тихо позвонил в дверь.

– Ну вот, он пришел. Иди открой, - сказал отец.

– Не пойду.

– Долго ты еще будешь мне голову морочить? И пошел открывать дверь.

Глаша включила радио, повернула на полную мощность, и диктор сказал: "дописана четвертая страница летописи советского бадминтона. Она может войти в историю под названием турнир Константина Вавилова. Военнослужащий из Москвы - сильнейший мастер волана".

Было слышно, как в прихожей шумит плащ, с которого стряхивают воду. Потом Сапожников сказал:

– - С добрым утречком, Агафья Тихоновна... виноват, Глафира Александровна. Как почивали, мамаша? Глаша обернулась.

– А вы?..
– спросила она. И ушла.

Барбарисов сказал хмуро:

– Не расспрашиваю об успехах...

– Дурачок ты...
– сказал Сапожников.
– Трамваи же не ходят. Шел пешком через весь город.

И ему снова вспомнилась вся пустынная дорога, и его громкие шаги по твердому ночному асфальту, и блеск трамвайных рельсов на перекрестках, и внезапные сутулые пары из-за угла - обязательно мужчина в ватнике и женщина в резиновых сапожках: грибники спешили за город, - а потом стал накрапывать дождик, в впереди между домами начал вспухать рассвет, и Сапожников первый раз не чувствовал себя одиноким на пустой ночной дороге.

– Окажи мне услугу, - прошептал Барбарисов.
– Повтори то, что ты сказал, только погромче.

– Понятно, - сказал Сапожников, покосился на дверь и сказал громко: Дурачок ты... Трамваи же не ходят!.. Шел пешком через весь город!

– Да не ори так.

Отворилась дверь, и вошла Глаша.

– - Вы хотите есть?
– спросила она.

И тут опять раздался звонок. Барбарисов сказал:

– Кого там еще черт несет?

– Это телефон...
– Глаша убежала.

– Ну что Вика?
– спросил Барбарисов.