Самозванец
Шрифт:
— Это несомненно! — заметил и Сергей Аркадьевич.
— Я не хочу этого… Этому надо помешать… — не унималась Селезнева.
— И, матушка, помешать можно, но потом как бы не пришлось просить его же об этом как о милости.
— Ты думаешь? — уставилась на него Екатерина Николаевна. Она только теперь поняла смысл слов ее мужа и замолчала.
— Надо узнать, куда они скрылись, и написать, что мы согласны на брак и признать, если он уже совершен… — продолжал Аркадий Семенович.
— О, ужас!.. — снова
— Маша должна об этом знать… Она была с ними в уговоре, — заметила Елизавета Петровна.
Позвали Машу.
Та явилась с плачем и рыданием и повинилась во всем, рассказала о свиданиях барышни с Владимиром Игнатьевичем, продолжавшихся по несколько часов, свиданиях, не оставлявших в уме присутствующих сомнения, что Аркадий Семенович был прав, говоря, что возвращать домой дочь поздно.
— Куда же они бежали? — спросил Аркадий Семенович.
— Это уж, барин-батюшка, как перед Истинным, не могу знать…
— Но как же они поехали?
— В коляске, четверкой.
— Когда?
— Сегодня ночью…
— И тебе барышня не говорила, куда они намерены ехать?
— Венчаться…
— Но где?
— Не могу знать.
Больше от Маши не добились ничего.
— В случае, если мы получим от них уведомление, я сам, конечно, не поеду, но попрошу съездить вас, Сергей Павлович, по старой дружбе, и Елизавету Петровну.
Долинский был печален.
Видимо, побег любимой им девушки тяжело отозвался в его сердце, но он поборол в себе свое «горе отвергнутого» и почти спокойным тоном сказал:
— Я всегда рад быть полезным всей вашей семье.
Елизавета Петровна тоже поспешила дать свое согласие, тем более, что внутренне сознавала себя виновницей, хотя и совершенно пассивной, бегства Любовь Аркадьевны.
Поездка с Долинским, защитником Алферова, не особенно улыбалась ей, хотя за последнее время она несколько примирилась с молодым человеком, и инстинктивная ненависть к нему, как к адвокату, спасшему, как она думала, от заслуженного наказания убийцу ее отца, потеряла свой прежний острый характер.
Изысканное уважение, оказываемое ей Сергеем Павловичем при всяком удобном случае, сделало свое дело над сердцем женщины.
Она додумалась, и надо заметить, весьма основательно, что нельзя же отождествлять адвоката, исполнившего свое профессиональное назначение, с защищаемым им преступником, и стала относиться к Долинскому почти дружелюбно.
— И я тоже поеду, — выразил желание Сергей Аркадьевич.
Решили таким образом, что при первом полученном известии о местожительстве беглецов депутация из этих трех лиц с письмом Аркадия Семеновича отправится к ним для переговоров.
— А пока не надо поднимать шуму — и так много будет разговоров.
— Машку уволить, — вставила Екатерина Николаевна,
«Адвокат и наемница», — презрительно думала бывшая княжна, но не высказала этого вслух, даже намеком.
— Машку, конечно, уволить, и тотчас же, — согласился с женою Аркадий Семенович.
Прошло три дня, когда по почте было получено письмо от Любовь Аркадьевны.
По штемпелю оно пришло из Москвы, но адреса своего она не сообщила, и кроме того, в нем была приписка Неелова, которая нагнала на старика Селезнева скорбное раздумье.
«Между вашей дочерью и мною не существует тайн, — писал он между прочим, — то, что вы предпримите относительно меня, то, значит, предпримите и относительно ее».
В переводе это значило:
«Если вы не предложите таких условий, какие мне понравятся, то дочери вам не видать. Я держу ее в руках, и без моей воли она ни на что не решится».
«Кто знает, замужем ли она за ним», — думал с горечью Аркадий Семенович.
В письме дочь ничего не говорила о браке, и подписано оно было просто: «Люба».
Содержание его исчерпывалось объяснением ее поступка и просьбой пощадить ее и простить.
По совещанию с Екатериной Николаевной, Аркадий Семенович дал знать Долинскому, который не замедлил явиться.
Снова собрался совет из отца, матери, брата, Елизаветы Петровны и Долинского.
— Они, несомненно, в Москве, или под Москвой… — сказал Сергей Павлович.
— Вы судите по штемпелю письма?
— Нет, нисколько, письмо они могли опустить в Москве и уехать дальше…
— Почему же вы говорите так уверенно?
— А потому, что оказывается, Неелов недавно купил именье у графа Вельского, которое расположено под Москвой… Несомненно, они туда и укрылись.
— Это весьма вероятно, — согласился старик Селезнев.
— И хорошее именье? — не утерпела не спросить Екатерина Николаевна.
— Говорят, что несмотря на то, что граф продал его очень дешево, именье великолепное и стоит вдесятеро дороже, — отвечал Долинский.
— Сколько же мог Неелов заплатить?
— Сорок тысяч.
— Однако, значит у него есть средства, — задумчиво проговорила Селезнева, видимо, окончательно примирившаяся с выбором дочери.
— Вероятно, — равнодушно ответил Сергей Павлович.
— В таком случае, поезжайте в Москву, — заговорил снова Аркадий Семенович, — я сегодня же заготовлю письмо Любе. Эх, сколько ты причинила мне горя, злая девчонка! — воскликнул старик, и из глаз его выкатились две слезы.
Это был первый взрыв его отчаяния при посторонних. Что он переживал со дня бегства дочери в кабинете, знали только стены этой комнаты.