Самозванец
Шрифт:
— Сегодня-с? — переспросил слуга.
— Да, сегодня, сейчас.
— Слушаю-с.
Укладка вещей заняла часа два. Иван Корнильевич нервно ходил по своему кабинету и спальне.
В его уме вертелась фраза графа Сигизмунда Владиславовича: «Заезжай за чеком».
Он несколько раз даже решался ехать в контору, но в последнюю минуту отказывался от этого решения.
Ведь чек надо получить от отца лично, а видеться с ним, по крайней мере сегодня, он положительно не мог.
Нервы его были
Глаза то и дело наполнялись слезами, когда он смотрел на за несколько лет привычную для него обстановку дома человека, которого он, по завещанию матери, называл отцом.
«Выгоняют, как… вора…» — с трудом даже мысленно произносил он это страшное слово.
«Вор… и… клеветник…» — продолжал он бичевать самого себя.
«Не легче ли было бы, — думалось ему, — если бы отец совсем не отдал бы денег? Если бы я остался нищим, пошел бы работать и в этом нашел бы себе наказание. Наказание примиряет. А то еще было бы мне лучше, если бы меня посадили в тюрьму, судили и осудили бы».
Такие отрывочные, странные мысли бродили у него в голове в то время, как Василий — так звали его лакея — запаковывав вещи, укладывая в сундук и чемодан белье и платье.
Изредка он задавал молодому барину вопросы, которые отвлекали Ивана Корнильевича от его тяжелых дум, и он отвечал на них.
Когда все было уложено и упаковано и Василий отправился за извозчиком, до кабинета молодого Алфимова донесся какой-то шум, шаги.
Он догадался, что это вернулся отец, и даже сел в кресло закрыл глаза.
«Вот сейчас придет сюда… Опять объяснения, упреки», — пронеслось в его уме.
В соседней комнате, действительно, минут через десять послышалась чья-то тяжелая походка.
Кто-то вошел в кабинет.
Иван Корнильевич продолжал сидеть с закрытыми глазами. Вошедший почтительно кашлянул.
«Это не отец», — мысленно решил молодой Алфимов и открыл глаза.
Перед ним стоял камердинер его отца — Игнат — и на подносе подал ему конверт без всякой надписи.
— От Корнилия Потаповича.
— Хорошо, — сдавленным шепотом произнес Иван Корнильевич и взял конверт.
Игнат удалился.
Молодой Алфимов разорвал конверт.
В нем оказался чек на государственный банк на восемьсот семьдесят восемь тысяч пятьсот сорок рублей.
Он облегченно вздохнул.
Чаша свиданья с отцом, по крайней мере на сегодняшний день, миновала.
Возвратившийся Василий стал выносить вещи.
Иван Корнильевич, бросив последний взгляд на свои комнаты, вышел.
Лакей в передней и швейцар в подъезде проводили его с почтительным удивлением.
Они уже знали от Василия, что молодой барин переезжает из дома родителя, но причина такого внезапного переезда была для них неведома, и они положительно недоумевали.
С
К вечеру уже квартира Ивана Корнильевича была обмеблирована и имела совершенно комфортабельный вид.
Новая обстановка и новизна положения изменили к лучшему состояние духа молодого человека.
Устроившись в своем новом помещении, хотя и не совсем разобравшись, он весело поужинал с графом Стоцким у Контана и, вернувшись домой, сладко заснул.
Не успел он проснуться на другой день, как к нему пришли от Сигизмунда Владиславовича.
— Его сиятельство вас просят к себе кушать кофе.
— Хорошо, сейчас.
Сделав наскоро свой туалет, Иван Корнильевич поспешил к графу, которого застал в кабинете с газетою «Новости» в руках.
— Однако, твой тятенька рассвирепел.
— `A что? — дрогнувшим голосом спросил молодой Алфимов.
— Полюбуйся.
Граф передал ему газету.
Иван Корнильевич прочел обьявление Корнилия Потаповича и побледнел.
— Это ужасно! — воскликнул он.
— Положим, особенно ужасного ничего нет.
— Как так?! Он меня опозорил.
— Разве ты хочешь открывать банкирскую контору?
— Нет.
— В таком случае, какое тебе дело, какого о тебе мнения господа финансовые деятели? Поймут это объявление только одни они.
— А общество?
— Общество подумает, что ты кутил, отдавая дань молодости, а деспот-отец принял одну из мер, практикуемую среди купечества для обуздания непокорных детищ… Впрочем, общество завтра позабудет эту публикацию.
— Так-то оно так, но…
Иван Корнильевич не договорил и задумался.
Несмотря на утешение своего ментора-друга, публикация произвела на него ошеломляющее впечатление.
Он снова поддался унынию, и никакие меры, принимаемые графом Стоцким, не достигали цели и не могли заставить его вернуться к прежней веселой жизни.
Молодой Алфимов или сидел дома, или же был в квартире Сигизмунда Владиславовича, ходя, как маятник, из угла в угол и действуя на нервы его сиятельству.
Последний решил везти его за границу, куда он собирался с графом Вельским, Гемпелем и Кирхофом.
В тот вечер, когда к графу Сигизмунду Владиславовичу должен был заехать Савин, он первый раз заговорил о заграничной поездке с молодым Алфимовым.
Тот ухватился за эту мысль.
— Но, говорят, что эту публикацию поместили и в иностранных газетах, — заметил Иван Корнильевич.
— Пфу… Не думаешь ли ты, что Европе только и дела, что читать помещаемые о тебе публикации? Русским языком тебе твержу, что и здесь все ее забыли.
В передней раздался звонок.
— Это, наверно, Савин… По делу, — заметил граф Стоцкий.