Самозванец
Шрифт:
– Хочешь попробовать?
– ухмыльнулся психолог.
– Как-нибудь в другой раз. А что ты говорил насчет суда? Хотелось бы мне на таком поприсутствовать. В роли зрителя, конечно.
– Перебьешься. Всего лишь мои фрустрированные фантазии. В юности я хотел стать юристом. Всю информацию о суде я просто сбросил в его память. Это несущественный компонент в данном случае. Только
– А сколько он так уже... лечится?
– Три часа двадцать две минуты. Я ввел ему комбинацию психоделиков с эффектом временной дереализации. Вся эта радость должна показаться ему тремя сутками. Через полчаса я заканчиваю с ним, и можешь забирать клиента. Два дня тебе придется держать его в коме. Я тебе дам все необходимое.
– Это зачем?
– встревожено спросил Комаровски.
– Чтобы реальный календарь не разошелся в показаниях с тем, который у него сейчас в голове.
– Понял. Он точно не будет помнить, что я привез его сюда на экскурсию?
– Абсолютно. И того, что было в предыдущие несколько дней, тоже, психолог пожал плечами.
– Маленькие побочные эффекты. Издержки технологии. Кстати, может, теперь ты все-таки объяснишь, зачем тебе понадобилось лишать его единственной радости в жизни?
– Не мне. Цеху, - серьезно сказал Комаровски.
– Букеры усмотрели опасность для себя в этом заморыше?
– удивленно наморщил лоб психолог.
– Представить себе. Кое-кто из совета цеховых директоров полагает, что этот заморыш вполне конкурентоспособен и может сильно подпортить нам маркетинг.
– Каким образом?!
– - Создать прецедент. О писателях уже никто почти не помнит. Но есть мнение, что они могут вернуться...
– Прогресс с вами. Люди разучились читать такие объемы старым, увы, недобрым способом. Слишком долго и утомительно. Кто захочет глаза ломать, а потом ремонтировать? Гораздо проще сразу в память сбросить.
– Как ни странно, находятся такие. Мы проверяли. У него даже постоянная клиентура подобралась.
– Хм. Престранная вещь. Да. Удивил ты меня, Иван... Так вы хотите в корне эту... эгм... заразу пресечь?
– А ты как думаешь?
– усмехнулся Комаровски.
–
* * *
Рогофф проснулся у себя хаусе, в собственной постели. И первым делом подумал, что позорный столб ему, должно быть, приснился. Но потом взглянул на календарь в наручном ежедневнике, ощутил трехдневный голод, поскоблил пальцами трехдневную же щетину на лице и понял, что не прав. Столб не приснился.
Вероятно, он просто впал в забытье и потому пропустил окончание процедуры казни. Ну и ладно. Главное - свободен.
Рогофф вывалил на стол все готовые к употреблению съестные припасы, какие только нашлись в пищеблоке, и принялся алчно пожирать их, не разбирая.
Все остальное временно отошло на десятый план.
И снова вернулось на первый, когда Рогофф уже благодушествовал в пенной ванне.
Его немного беспокоило, как ему теперь быть и что делать. А также кто виноват, что он уродился Писателем.
Ибо несмотря ни на что - ни на суд, ни на столб, ни на отрыжки гигаполиса, - Писать тянуло с новой и даже небывалой силой.
Каким-то шестым чувством Рогофф снова улавливал в этом неодолимом тяготении к запретному Писательству нечто бесстыжее. Но сейчас к уже знакомому гадкому ощущению примешивалось тонкой струйкой ароматной эссенции чувство острого наслаждения.
И вдруг, совсем неожиданно Рогофф понял: отныне этот родник никогда для него не иссякнет. Полноводная река бесстыдства не пересохнет.
Потому что Писать он будет. Невзирая и вопреки. И читать его тоже непременно будут. И памятник ему в сердцах своих обязательно воздвигнут.
Рогофф поднял горку голубоватой искрящейся пены и дунул на нее, рассыпав облачками хлопьев. Тихонько засмеялся.
Хитрый Писатель Рогофф слагал Писательский Меморандум:
Воздвигну памятник себе
Нерукотворный.
На зарастет к нему тропа
Вовек
И выше вознесется он главой
Непокоренной...
Тонкое, изысканное, усладительное, клоунско-шутовское, развратное, благородное бесстыдство таилось в сооружении себе Памятника.