Самозванец
Шрифт:
Одиннадцать месяцев на троне.
Может быть, они продлились бы гораздо больше, если бы всего одна голова слетела в эти без меры радостные дни.
Произошло почти невероятное.
Взбунтовался Шуйский.
Тот самый, что заверял народ, вернувшись из Углича: малолетний царевич погиб от собственной руки.
Тот самый, что свидетельствовал народу по появлении самозванца: самозванец есть вор Гришка Отрепьев, а Дмитрий давно покоится в могиле.
Тот самый, что заявил прямо противоположное буквально считанные дни назад, подтверждая с лобного
И вот на пятый день после вступления на царство этого чудом спасенного и признанного наконец им самим царевича, Василий Шуйский вновь на лобном месте, но уже в качестве не свидетеля, а обвиненного и приговоренного.
В окружении толпы он стоит у плахи, а рядом палач с топором.
К сожалению, топор не опустится на плаху и не отсечет головы.
Шуйскому предстоит прожить еще семь лет, и за эти годы он станет и царем, и молодоженом, и насильственно постриженным монахом, и пленником, и, наконец, умрет в польском плену, а через двадцать три года прах его будет привезен в Москву, и тогда в последний раз толпы, привлеченные Шуйским, сойдутся на Красной площади и в Кремле, чтобы посмотреть, как гроб с останками великого интригана захоронят в Архангельском соборе, среди других царей.
В тот день, понятно, Шуйский уже никого не обманул. При жизни такое случилось с ним лишь однажды — двадцать пятого июня 1605 года…
Четверых — боярина Годунова с сыном, самозванца Дмитрия и князя древнего рода Василия Шуйского свела история в борьбе за наследие Рюрика. Все они побывали на троне. Годунов царствовал семь лет, сын его — полтора месяца, самозванец — одиннадцать месяцев, князь — четыре года. Первый на престоле умер, второго с трона стащили, третьего убили, Шуйского на престоле постригли.
Он пережил всех соперников, в том числе и Годунова, с которым родился в одном году. В день, когда князь взошел на плаху, ему пятьдесят три. Сколько из них он мечтал о престоле? В год смерти Грозного им обоим чуть больше тридцати. Но Годунов уже государственный деятель, а Василий предпочитает держаться в тени, не смея соперничать с Борисом. Больше того, служит ему верно, настолько верно, что именно Шуйскому доверено главное дело Годунова, угличское следствие. И в сущности самолюбивый, злопамятный и тщеславный человек принудил себя унизиться до угодной Годунову опасной лжи!
Может быть, в этом унижении ключ ко всем будущим поступкам Шуйского? Отныне на нем клеймо, он повязан неправдой и, конечно же, ненавидит Бориса, человека неродовитого, потомка ордынского выходца, который измарал Рюриковича гнусной преступной ложью…
И может быть, он просто не в силах был сдержать себя, когда, видя крах ненавистной фамилии, кричал с лобного места, что истинный Дмитрий не погиб, а спасен. Злоба к Годуновым захватила, вытолкнула на новый позор, заставила объявить, признать себя лжецом, трусом, клятвопреступником!
Лишь бы покончить с ненавистной фамилией!
И покончили.
А толку?
Вместо сомнительной родовитости
А он теперь сказал, что поповского. Снова соврал, снова унизился и взял грех на душу…
Ради чего? Ради кого?
Проходимца! Который станет его царем, да еще вспомнит, что Шуйский был воеводой под Добрыничами!..
Да, всего этого хватало с избытком, чтобы разум заметался в страхе и зависти, в унижении и озлоблении.
И замутившаяся душа не смогла сдержаться, поспешила. Еще не смолкли торжества, а Шуйский говорит близким ему торговому человеку Федору Коневу и лекарю Косте, что новый царь самозванец.
Сказано было слишком рано и неосторожно, слово не воробей. Через день Шуйский схвачен и тут же судим чрезвычайным судом — собором, на который, кроме знатных, приглашены и простые люди, пока еще верная опора Дмитрия. По свидетельству летописца, на Шуйского они «кричали». Есть сведения, что и сам царь обратился к суду с убедительной речью. В итоге процесс не затянулся, и двадцать пятого июня Шуйский вновь взошел на лобное место, на этот раз в незавидном качестве.
После пиров первая казнь, народу любопытно.
Нет, в те дни в Москве не соскучишься!
Между толпой и плахой отряды стрельцов и казаков, выставлено и блестит оружие на кремлевских стенах.
Петр Басманов читает приговор от царского имени:
«Великий боярин, князь Василий Иванович Шуйский, изменил мне, законному государю вашему, Дмитрию Иоанновичу всея Руси, коварствовал, злословил, ссорил меня с вами, добрыми подданными, называл лжецарем, хотел свергнуть с престола.
Для того осужден на казнь.
Да умрет за измену и вероломство!»
Страшное слово сказано.
Что остается? Минута ужаса перед вечным забвением. Однако умирать на Руси в старину даже не лучшим людям полагалось достойно. И уже полуобнаженный палачом Шуйский, прежде чем положить голову на плаху, восклицает:
— Братья! Умираю за истину! За веру христианскую и за вас!
Этот миг — высший нравственный взлет Шуйского, и следует соблюсти справедливость, отдать должное мужеству потомка храбрых. Увы, минута возвышения духа не стала началом возрождения души, и лучше бы палач довел свое дело до конца.
Но нет, через толпу пробирается гонец с царским помилованием.
Непоправимая ошибка совершена, ибо Шуйский Дмитрия не помилует…
Но кто сейчас может подумать о таком, кто может помыслить, что царю остается царствовать меньше года, а человеку, чья голова уже коснулась плахи, целых четыре!
Дмитрий на такой вершине сказочного успеха, а Шуйский столь жалок, что царская милость никого не удивляет. Ему ли бояться озлобленного старого сплетника, шептуна, клятвопреступника и христопродавца!