Самозванцы. Дилогия
Шрифт:
– Мне не нравится Смута. А Речь Посполитая была на пике расцвета и могущества. Знаешь, малыш, у меня слишком много дел и интересов, чтобы привязываться к какому-нибудь конкретному пространству или времени.
– А моему отцу с Крапивиным удалось изменить историю?
– И да и нет. Видишь ли, они оба хотят добра своей стране… но видят его совсем по-разному. Твой отец хотел объединить ее с Европой. Крапивин, как профессиональный военный, желал оградить ее от любого чужеродного влияния. Так получилось, что твой отец поддержал пришедших на Русь поляков…
– Молодец! – воскликнул Янек.
– А Вадим поддержал сопротивление
– Как погиб? – опешил Янек.
– Видишь ли, открылось такое свойство. Если мы гибнем в одном из миров, то нас просто выбрасывает в наш родной. В две тысячи пятый год. Потом можно вернуться в любой из миров, кроме того, в котором тебя убили. Так сложилось, что и я погиб в том мире. В каком-то смысле мы, странники во времени, бессмертны. Но гибнем при этом, как и все люди. После поражения поляков твоему отцу просто стало нечего делать в мире Смутного времени. Так что теперь мы собрались у меня в квартире на Рождество тысяча девятьсот двенадцатого года и решаем, что делать дальше. Перед нами открыто девять миров, кроме нашего собственного, увы.
– А я? – растерянно спросил Янек.
– Сейчас для тебя настало время познакомиться с отцом, – произнес Басов. – А после ты сможешь решать, идти ли с нами по мирам или возвращаться в Варшаву восемьдесят второго года.
– Извините, дядя Во… Игорь, – помявшись, проговорил Янек, – но мне показалось, что человек, которого вы назвали моим отцом, слишком… э-э-э, молод.
– Ты скоро привыкнешь к таким несоответствиям, – мягко улыбнулся Басов. – Дело в том, что, если миры не соединены постоянным каналом, время в них может идти не одинаково. Для тебя прошло двенадцать лет, для твоего отца – шесть. Но есть еще одно явление. После того как мы уничтожили «окно», обнаружилось, сто процессы биологического старения в наших организмах остановились. Биологически нам сейчас примерно столько же, сколько в начале эксперимента. Твой отец фактически прожил тридцать восемь лет, а физиологически ему тридцать два. Крапивин выглядит так, как выглядел в сорок шесть, а на самом деле ему пятьдесят. Алексееву пятьдесят семь, хотя выглядит на пятьдесят. Но вот что интересно. Ты, хотя и был оторван от своего родного мира, развиваешься абсолютно нормально. Ты прожил пятнадцать лет и выглядишь на пятнадцать. Мы полагаем, что на молодой растущий организм эти силы не действуют. Ничто не может сопротивляться энергии роста. А вот когда развитие превратится в старение, ты тоже «законсервируешься». Если, конечно, не решишь вернуться в свой родной мир.
– Скажите, а вам сколько лет? – спросил Янек.
– Физиологически – сорок семь.
– А фактически?
– Я много путешествовал в разных мирах, – ответил Басов.
– И сколько прожили?
Басов пристально посмотрел в глаза Янеку. Тот прекрасно знал, что дядя Войтек никогда
– Я прожил, – медленно, растягивая слова, произнес Басов, – примерно девяносто лет. Точнее сказать не могу. Когда все время меняешь миры, сбиваешься со счета. Да срок и не важен, на самом деле.
– Здорово! – воскликнул Янек. – Вы, наверное, столько увидели!
– Когда видишь много, впечатления сливаются, – мягко улыбнулся Басов. – Уже не так важно, видел ты двести или двести пятьдесят стран. Со временем жизнь превращается в непрерывное коллекционирование опыта. Наверное, это самое увлекательное собирательство на свете. Да и коллекция, пожалуй, самая ценная из возможных.
Янек задумался.
– Как-то необычно все, – произнес он. – Нет, я вам верю, конечно. Но все же… поверить не могу. Хождение по мирам, другие века. Невероятно!
– Тебя не убедила прогулка по варшавской улице в декабре двенадцатого года? – усмехнулся Басов. – Что ж, мы можем повторить эксперимент. Кроме того, мы можем переместиться в любой из открытых нами миров. Но это позже. Когда глаза видят то, что мозг не в состоянии принять, разум протестует. Поэтому будет лучше всего, если ты просто вспомнишь, что было с тобой. Ложись на спину, закрой глаза и расслабься.
Непроизвольно подчинившись собеседнику, Янек вытянулся на постели и зажмурился.
– Со скольких лет ты себя помнишь абсолютно четко? – спросил Басов.
– С четырех, кажется, – неуверенно ответил Янек.
– Вспомни что-нибудь, – попросил Басов.
В мозгу Янека всплыл самый ранний эпизод из жизни, который он помнил. Не эпизод даже, а запечатлевшаяся в сознании картинка. Ему четыре с половиной года. Он сидит на траве посреди залитой солнцем поляны, а неподалеку от него дядя Войтек колдует над барбекю. Отчим и мачеха выгружают бутылки с пивом и всякую снедь из гигантского багажника «лупоглазого» «мерседеса» пана Басовского.
Басов положил ладонь левой руки на лоб Янеку, и картинка в сознании мальчика вдруг ожила. События побежали… назад. Янек вдруг вспомнил то, что, казалось, уже давно и прочно забыл: как заехал к Гонсевским в тот день дядя Войтек, как они вместе ехали по Варшаве и как долго искали место для пикника. Потом в голове пронеслись месяцы ожидания милого дяди Войтека. Вспомнилось, как впервые пан Басовский привез его в дом Гонсевских и о чем-то долго разговаривал с будущим отчимом на непонятном и незнакомом (!) языке с многочисленными «ш» и «пш».
Потом картинка поменялась. Они ехали в каком-то допотопном поезде. Совсем маленький Янек сидел на мягкой полке, играя подаренной ему Басовым яркой игрушкой, а напротив, умильно глядя на малыша, сидели Чигирев и Алексеев.
Картинка снова изменилась. От остроты воспоминаний Янек вздрогнул. Он сидел на руках у Басова посреди большой комнаты с бревенчатыми стенами, длинными скамьями, стоящими вдоль стен, и маленькими слюдяными окошками. Рядом лежали три тела в русских кафтанах. Низкая дверь в ближайшей стене открылась, и в нее вошел Чигирев с окровавленной саблей в руках, в залитом кровью кафтане, широких штанах и сапогах. Борода Чигирева была всклокочена, а в глазах читалась боль.