Самоучки
Шрифт:
Из них один чуть выделялся интеллигентной внешностью и видом одежды. Он по — хозяйски разговаривал с рабочими и вообще распоряжался. Его я видел впервые. Работа у них спорилась, они в мгновение ока засыпали яму с урной и принялись трамбовать рыхлую землю тяжелым бревном, к обрезу которого были прибиты толстые рукояти. К Станиславу нерешительно приблизился пожилой могильщик и осторожно кашлянул.
— Слышь, командир, — сказал он Станиславу, — может, и правда подождать, пока земля — то осядет. Годик. Нехорошо получится.
Станислав смотрел куда — то в сторону, не обращая на него никакого внимания. Могильщик терпеливо ждал, глядя ему в лицо. Наконец Станислав как бы очнулся
— Делай, говорю, черт, — приказал он. — Годик, — процедил он презрительно и сплюнул сквозь сдвинутые зубы. — Через годик и ставить будет некому. Всасываешь?
Рабочий махнул рукой своим помощникам, которые стояли кучкой и курили, тихо переговариваясь. Кучка тут же рассыпалась. Могилу они прикрыли плитой и установили обелиск, залив основание жидким раствором. Памятник представлял собою мраморный прямоугольник. На нем был изображен стоящий во весь рост Павел. На пальцах правой руки, свободно опущенной вдоль тела, висели ключи от автомобиля и брелок в виде круглого значка “мерседеса”. Лицо Павла выражало тупое самодовольство. Надписей, кроме дат, не было, но все было видно без слов.
Почему это они не додумались класть в свои могилы и машины, и любовниц, как это делали степные вожди в беспризорную пору юности народов?
Глядя на это безумное, бессмысленное великолепие, я не выдержал и приблизился к Станиславу.
— Что же вы глумитесь над ним? Ему бы это не понравилось. — Я имел в виду Павла.
Мы отошли к колодцу — налитой до краев бетонной ванне, над которой изогнулась и повисла лебединой шеей ржавая труба. Вентиль, видно, не закрывался до конца, и вода, как свитая веревка, стекала в загаженное бетонное кольцо, на бортиках которого лежали мокрые тряпки. Рядом дымила куча прелых листьев, сваленных со старых могил. В ленивом огне, который время от времени выползал на поверхность, ежились пластиковые бутылки из — под газированной воды и помятые пакеты из — под сока, распространяя отвратительное зловоние.
— Вы, наверное, считаете себя умнее остальных? — спросил Станислав с усмешкой, и я узнал голос из трубки, сообщивший о дне похорон. Поразительно, что он обратился ко мне на “вы”.
— Верно, — сказал я и посмотрел ему в глаза.
— Ну что, — еще раз усмехнулся он и смерил меня презрительным взглядом, — будем устраивать бой за тело Патрокла? — Он, как я заметил, вообще разговаривал усмешками.
— Откуда вы знаете?
— Оттуда, откуда и вы.
От неожиданности я опешил и остался стоять, покуда все они не потянулись к своим колесницам. Ко мне пришла Зина и вывела меня из оцепенения.
Зине, напротив, обелиск понравился, и когда все побрели к выходу, она задержалась и, обойдя памятник со всех сторон, даже погладила нежную поверхность мрамора, словно хотела освободить ее от несуществующей пыли.
Вот такими выдались для нас майские праздники. Солнца было мало, но дворы упрямо зеленели, и запахи возрождавшейся жизни один нежней другого чередовались с головокружительной скоростью.
Однажды позвонил тот самый режиссер Стрельников. Он разыскивал Пашу и сообщил, что переснимает сцену в бане.
— Крови было ну просто океан, — заверил он с ощутимым удовлетворением.
Я выслушал все объяснения, потом сказал:
— Его убили.
— Не понял, что вы сказали? — переспросил он. — Уехал? — Слышно было действительно неважно.
— Убили, — повторил я.
— Как так? — опешил он. — За что?
— А за что сейчас убивают? — сказал я.
Несколько секунд он обдумывал мои слова, потом сказал:
— А — а, понимаю… А я уже сделал предоплату за павильон.
— А он — то, —
Хотя линия была грязная и мне плохо было его слышно, трудно было не угадать мою невольную злую иронию.
— Простите, я не то хотел сказать, — смутился он.
— Да и я тоже не то хотел, — невесело ответил я.
— Простите, — сказал он.
— Все нормально, — сказал я.
Мы помолчали еще и повесили трубки.
Что — то и еще случалось, но это касалось одного меня.
Потом — стоит ли говорить — пришло лето. Город Москва стоял в лесах, словно шел 1813 год от Рождества Христова. Ветер, примчавшийся из — за Волги, начисто вымел городскую грязь и нанес сухого, девственного песка, забивая его во все щели, словно строительную пену. Над шоссе и в коридорах улиц дрожал упругий воздух, раскаленные люки канализации саднили, крыши томились и млели. Разогретый асфальт сделался мягким и податливым, как голодная выпившая проститутка, и его, как пластилин, по — хозяйски мяли тяжелые колеса автомобилей. Расплескавшееся у киосков пиво, бесстыдно пролитая моча скапливались, словно пот, в порах этой нечистой кожи. Девушки кусали это каменное тело шпильками — каблуками своих туфель, а старики точили его дряблыми картонными подошвами, — панельки были открыты для всех.
Летом я еще раз встретил Чапу. Живой и здоровый, он покупал сигареты в киоске. Я свистнул. Увидав меня, Чапа сказал что — то своим, коснулся плеча одного из них и приблизился.
— Сам — то как? — спросил он. — Все книжки свои читаешь?
— Ну, — ответил я, извлекая сигарету из протянутой пачки.
— Да, понятно, — сказал он, как бы удивляясь моему упорству и не понимая, как такое занятие может прокормить.
— Ты же вроде не курил? — спросил я.
Он махнул рукой и поплевал себе под ноги.
— Балуюсь… Алка как?
— Не сложилось, — ответил я сквозь зубы.
Он сочувственно покачал головой.
— А я думал, ты уж там детей… читать учишь, — рассмеялся он собственной шутке. — Хорошая телка… баба, — поправился он.
— А ты что? — поспешил я положить конец таким — то комплиментам.
— Да так, — уклончиво ответил он и оглянулся на своих.
Я понимающе кивнул. Ребятишки поглядывали в нашу сторону с недоверием. Было видно, что знакомство с таким типом, каким я им казался, не делало ему чести в глазах собратий. Мы помолчали еще некоторое время, сосредоточенно пуская дым.
— Ладно, пойду, — решил Чапа и развязной походкой ушел к машине.
Праздник подошел к концу. Оставалось только собрать разбитые на счастье чашки, помыть посуду и смести мусор. Навстречу, как свора охотничьих собак, бежали тощие годы. Они угадывались смутно — квадратики садовой дорожки в безлунную ночь. Сколько их будет?
В нашем городе нет кукушек. В нем много чего нет.
Чапа вопреки моим надеждам сообщил мне только то, о чем и сам я догадывался.
Случилось навестить и столовую. Я вышел из метро в час пик, когда с заводов, как в воронку, люди стекались в темную горловину подземки. В здании столовой теперь разместился торговый центр. Первый этаж, где раньше была кулинария, занимал супермаркет, а на втором были развешаны мужские костюмы и тончайшей выделки дамское белье. В красиво огороженном дворике под тентами, среди которых торчали из асфальта остриженные, как пудели, тополя, было устроено летнее кафе. Лестницу было не узнать — сплошь латунь и мрамор. За дубовые перила страшно было браться — так щедро полили их лаком. Я — по старой привычке — и не брался.