Самородок
Шрифт:
— Хорошо еще, если одно жалованье, а то и совсем по шапке…
Старые служаки достаточно видали на своем веку всякого начальства и порешили в голос, что добра нечего ждать.
А он был уже дома и, не глядя на вытянувшегося в струнку Корлякова, быстро и решительно проговорил:
— Главное, не пускай гурьбой… Буду принимать по одному. Сам пошлю, кого нужно… Ворота запереть.
— А если хлеб-соль рабочие принесут… — заикнулся было Корляков и сам испугался собственной смелости.
— Что-о?.. Гони в шею… Я приехал не в куклы играть.
Корляков сделал налево кругом, чтобы уходить,
— Да, вот что… Поищи кого-нибудь на свое место. Мне твоя физиономия не нравится…
— Не погубите, вашескородие… Я тридцать лет верой и правдой…
— Пожалуйста, без разговоров… Не люблю.
Первым козлом отпущения должен был явиться управитель Утяков, старый заводский человек, но он, проведав беду, сказался больным. Таким образом, пришлось испить чашу первому бухгалтеру Сыромолотову. У него подгибались колени, когда он входил в кабинет самого.
— Имею честь представиться…
Шулятников быстро взглянул на него и, не приглашая садиться, проговорил:
— Имеете свой дом?
— Точно так-с…
— А сколько стоит?
— Да как сказать…
— Не отнимайте моего времени и говорите прямо!
— Две тысячи… нет, три.
— Так-с… А жалованье?
— Шестьдесят пять рублей семьдесят четыре копейки. Семья большая…
— Так-с… Семья большая, жалованье маленькое, а откуда же дом явился?
— Еще от родителей…
— Вздор!
— У других тоже дома: у надзирателя, у управителя, у лесного смотрителя, у плотинного…
— Значит, все вы воры… да. Ищите себе места… До свидания.
— Семья… ребятишки… не погубите… — бормотал несчастный, протягивая руки вперед.
— Корляков, кто следующий?..
— Слушаю-с.
Сыромолотов вышел из кабинета, пошатываясь, как пьяный. В его голове коротенькая сценка приема колесом вертелась. Куда?.. Следующим нумером был Очкин, который по лицу приятеля видел, что дело плохо. Он подтянулся, перекрестился и пошел в кабинет.
— Надзиратель Очкин…
— Ага… Дом имеется?
Вместо ответа Очкин начал тихим голосом, как это делал раньше, наушничать на своих сослуживцев. Что же дом, — есть и дом, как и у других. Жалованье, конечно, маленькое, и приходится иногда получить благодарность. Так уж заведено… Да и какой у него дом? Вот у лесного смотрителя Треногова или у управителя Утякова, так у них, действительно, дома, а у Сыромолотова еще заимка.
— Значит, взятки берете? — спрашивал Шулятников в упор.
— Не отпираюсь… Благодарят некоторые: кто бревно привезет, кто пару рябчиков, фунт чаю… Все берут.
Эта откровенность понравилась Шулятникову, и он проговорил:
— Садитесь… Так все берут?
— Решительно все… Это уж так заведено. Маленький человек маленько возьмет, большой — много…
— Ага… Если берете с рабочих и подрядчиков, то, само собой, воруете владельческое железо, выводите плутни с подрядчиками, составляете фальшивые счета — так?..
Началась тихая, откровенная беседа. Очкин, спасая себя, продал всех остальных, а Шулятников во время разговора делал беглые заметки в своей записной книжке.
— Вы себя спасли откровенностью… — заметил он, делая знак, что аудиенция кончилась. — Я буду иметь вас в виду.
Этот
Рабочие, действительно, явились с хлебом-солью и не были приняты.
— Оставьте хлеб-то себе: пригодится, — посоветовал ехидно Корляков, все еще не уверившийся в собственной отставке. — А соли нам насыплют…
Да и как было поверить: тридцать лет безвыходно Корляков прожил в господском доме, тридцать лет пресмыкался перед каждым новым начальством, наушничал, подлаживался, подличал — и вдруг, за здорово живешь, пожалуйте на чистый воздух. В отчаянии Корляков отправился к своему заклятому врагу, заводскому управителю Утякову. Управительский каменный дом красовался у самого базара, как только что снесенное яичко. Ворота крашеные, в палисаднике цветы, двор мощеный, все поставлено так крепко и плотно, как умеют строиться одни заводские управители из готовых «господских» материалов. Утяков прослужил на своем управительском месте тоже тридцать лет, и Корляков пошел к нему, как к сослуживцу и товарищу по несчастию. Конечно, он наушничал на Утякова, но в заводе только он да Утяков на одном месте прослужили тридцать лет.
— Ну что, подколодный змей, получил награду? — встретил Утяков гостя.
— Одно зверство, Спиридон Митрич.
— А на меня опять наушничал?
— Не скрою, был такой грех.
— И не помогло?
— Нет… Вот Очкин, так тот в самую точку попал. Ловок!..
Дома Утяков ходил в халате и с длинной трубкой в руках.
Его седая голова точно вросла в широкие плечи; темные живые глаза смотрели из-под нависших бровей насквозь. Суровый был человек, и фабрика боялась его, как огня. От Спиридона Митрича не укроешься: на два аршина под землей видит. С управляющим он держал себя независимо, как человек, обеспечивший себя на черный день. Попыхивая трубкой, Утяков несколько раз прошел под носом Корлякова, а потом по привычке вдруг остановился и заговорил:
— А я вот никого не боюсь… слышал? Мне он тоже откажет, а я и в ус не дую. Так и скажи: болен Утяков. Ишь, налетел и давай зорить людей… Все воры, а того не знает, что и сам будет тоже воровать. Молод еще, на рыле молоко не обсохло…
— Это вы правильно, Спиридон Митрич, — вторил Корляков каким-то расслабленным голосом. — Мы с вами по тридцать лет вытянули — и вдруг, здорово живешь, пожалуйте на свежий воздух… Очкин-то чем лучше нас?
— Дурак ты, Корляков, вот что! А впрочем, хочешь рюмку водки?..