Самому себе
Шрифт:
– Нет, это ты послушай! – говорю.- Сколько я просил тебя, велел, чтоб ты…
– Ой, хорошо, ну ладно, ладно… Не буду больше. Ты – Кока,
Коленька. Я помню, помню. Можно мне дальше говорить? Послушай, я запустила в Интернет твои образовательные данные и номер институтского диплома… Про диссертацию… Дескать, ее не пропустили лишь потому, что стали шить тебе… Как это когда-то называлось? Кажется, “низкопоклонство перед Западом”? А еще я про твое “чен-чен”, “та-та” для шику запустила… А что, Коль? Не помешает. Ведь адрес – целый мир, поэтому и знать нельзя, кого вдруг это заинтересует. А представляешь,
– Послушай,- говорю,- а я тебя просил? Я разрешал тебе мои дела без спросу обустраивать? Чего молчишь?
Однажды, около месяца назад, после затейливого соития, распития
“смирновской” на две трети и полного уничтожения копченого куренка, конечно, тоже принесенного женой, он, пребывая в благодушном настроении, сказал: “Прикрылась бы, прохладно у меня здесь”. И в ответ на это приходящая супруга похлопала себя по тридцатидевятилетним прелестям, которые отражало старое зеркало платяного шкафа. “Рубенс!.. “Даная и золотой дождь,” а?!” Он обратил взгляд к зеркалу. Трещинки и причудливые лакуны осыпавшейся амальгамы лишь выявляли несовременную добротность, толщину стекла…
Собственно говоря, в самой постельной женской болтовне ничего плохо не было, но – “Рубенс”, “Золотой дождь”, “Даная” – это уже похоже на перераспределение ролей: ронять небрежно породистые, красивые слова было всегда его законной привилегией. Конечно, это не было допущено до уровня сознания, однако… Вот Николай в задумчивой приторможенности зачем-то подошел к печке, пощупал облицовку, хотя, казалось бы, прекрасно знал, что печь не топится…
– Ты, наверно, помнишь, я говорил тебе, что “наша” Волга на большей части протяжения у проживающих здесь издавна народов называется Атал или Итил, Итиль. Многие из этих народов – тоже не коренные, автохтонные. А есть ли таковые вообще? Пришли, смешались с местным населением. Другие пришли во время татаро-монгольского нашествия, но почти все они сейчас зовутся одинаково – татары. Хотя даже в самой орде в самом начале их движения с востока племя “тата” отнюдь не самым большим было в том племенном союзе. Быть может, самым воинственным? Не знаю. Почти тысяча лет прошла. Но вот что мне подумалось… Уже лет десять тому назад на Западе недоуменные вопросы раздавались: почему русская мафия зовется “чен-чен”? А вот теперь представь себе экзамен по истории в каком-нибудь три тысячи надцатом году, профессор или кибер некий спрашивает у студентов:
“Почему жители центрально- и восточноевропейских равнин носят название “ченчены”?”
– Ну, Коко… Ну не петушись.
Я шмякнул трубку.
Шмякнул не только потому, что очень разозлился, а чтобы не болтать того, о чем буду жалеть. Рядом с тобой, с моею бывшей коммунисточкой, неловко мне за мое шестидесятничество, за баррикадство мое московское! Всю сторону домов напротив моего родового особняка – такие же халупы покосившиеся – давно уже снесли, и, если бы не кризис имени нашего почти что землячка господина
Кириенко в 98-м, здесь бы уже вовсю строительство кипело и стоимость земли под моей развалюхой… Э, да чего там говорить?! Хватит!
Я еле оборвал себя. Ей непонятно, почему я разозлился? Да, не хочу,
Вот только мне бы свою квалификацию повысить: хотя бы одного двуногого замочить? Чем я не Солоник и не Ленька Пантелеев?.. Я, правда, не знаю, хватит ли у меня духу на такое…
Мои раздумья вдруг так на меня подействовали, что, кажется, подскочило давление: сладенько этак поехала хороводить голова.
Принял скорее адельфан – не помогло; проглотил таблетку допигита.
Поуспокоился. Кинул подушку на диван, развернул плед… Что-то рановато в сон кидать начало. Пробежал глазами по корешкам книг.
Аврелия, что ли, взять? Было время, очень мне помог когда-то этот странный римский император. Раньше возраст был другой, молодым ведь вишенки с гнильцой подавай, и на мир они смотрят “глазами клоуна”, все эти Холдены-Шниры. Рановато? Ну и пусть! Как говаривал мой дядюшка… Я так и не вспомнил, что говорил дядя (тоже Аврелий в своем роде) в подобных ситуациях, но что-то, несомненно, говорил, у него на все случаи были народно-фронтовые весом в пайковую краюху черного хлеба высказывания. Дядя Тоня, дядя Тоня… Мне порой кажется, что не от папы родился я, а от его брата. А может, так оно и есть?
Я уже начал уходить…
Уютное полусонное видение – дядя Антон, подмигнув мне поверх кривенькой оправы очков, выдал из своего репертуара:
“Потихоньку-полегоньку, постепенно жеребец может комариху обрюхатить”…И дядя почему-то зазвенел.
Звонил, конечно, телефон. Я ни на мгновение не сомневался, что это не призрак дяди телефонирует мне с того света, но если это снова моя благовер-ная-неверная, то я сейчас ей выдам!.. А вдруг это по ошибке кто-то? Ну тогда тем более! Только ведь засыпать стал… Вот когда, кажется, готов убить, готов убивать, и что интересно – никакого сомнения в себе.
– Вас слушшшшшают…- зашипел я в трубку.
– О-ой, я, наверное, не туда попала… Мне нужен… Извините…
– Вика?! По-моему, как раз я вам нужен. Здравствуйте.
– Кажется, я разбудила вас?
– Ну что вы…
– Просто я хотела сказать, что завтра собиралась к вам зайти, чтоб неожиданностей не… Ну вы меня понимаете?..
Ой, тоже, видать, девка пуганая, подумал, не раз, видно, ее жизнь личиком об стол прикладывала. Только имя победное – Виктория. Вот и старается девушка теперь всюду соломку подложить и дует на холодное.
Гх-м. А почему же это я – такое уж “холодное”? Я что, ни для кого ни капли не опасный?
Это предположение (открытие?) ничуть не обрадовало героя, и, положа руку на сердце, пусть каждый скажет: так ли уж это обрадовало бы его? И разница полов здесь не играет роли, только сорта лестной для самолюбия опасности различны.
День следующий уже и начался не как обычный день как день, хотя бы потому, что решил я сесть в автобус минут на десять раньше, чтобы мне там случайно вдруг не столкнуться с Викой. Почему? Такая встреча обязательно бы снизила…