Самокрутка
Шрифт:
Всё было то же... да не то!..
У братьев Орловых была твёрдая почва под ногами, общая любовь к опальной государыне и ненависть к немцам, общее молчаливое согласие всех сословий на перемену.
У братьев Гурьевых было честолюбивое мечтанье о себе... и "одно враньё", по выражению Борщёва.
XVI
Рано утром, чуть не со светом, поднялся сержант и,перейдя
Пройдя прямо в конюшню, он приказал себе седлать лошадь и, съехав со двора, рысью пустился по сонным ещё улицам Москвы. Но вместо того, чтобы ехать в центр города, он повернул влево и, объехав берег Пресненского пруда, полем, а затем лесом, выехал на Петербургскую дорогу. Здесь, уже при восходе красного осеннего солнца, он двинулся прямо на подмосковное село Петровское, где остановилась государыня и её приближённые.
Чрез час езды сержант был уже около палат Разумовского и, отдав лошадь первому попавшемуся конюху, вошёл на маленькое боковое крылечко, указанное ему одним солдатом.
В сенях и горницах всё ещё тихо. Видно было,что обитатели палат не только ещё не просыпались, но что до часа их вставанья ещё остаётся много времени.
В сенях сержант нашёл двух солдат, из которых один спал на ларе, а другой, сидя, потягивался и зевал, очевидно только что придя в себя и как бы не решаясь начать бодрствовать.
При появлении сержанта, он не встал, ничего не спросил и даже, глядя на него заспанными глазами, по-видимому и не собирался что-либо спросить.
— Господин Орлов в какое время принимает просителей? — спросил сержант.
— Не знаю... не сразу — ответил солдат, но из приличия, нехотя, поднялся на ноги.
— Ведь принимает он всякий день...
— Кто?
— Ну, генеральс-адъютант! — как-то нехотя произнёс Борщёв это званье... — Орлова, нешто не знаешь, Григорья Григорьевича?
— Как нам их не знать!..
— Ну, когда же он принимает просителей и всякого звания людей по делам службы?
— Это не наше дело... Вы спросите у Митрей Игнатьича.
— Кто такой это?
— Митрей-то Игнатьич? А их лакей. Только он вряд встамши.
И солдат вдруг стал будить спящего товарища, толкая его в бок.
— О-о-о! — бессмысленно проорал тот, вскакивая и садясь на ларе.
— Чего дрыхнешь, чёрт. Вон барин спрашивают Митрей Игнатьича.
Не сразу очухался второй солдат, но вполне придя в себя от вопросов Борщёва, оказался понятливее товарища.
— Всякий день принимают!.. Чего вам Митрия Игнатьича ждать! Он до десяти часов, им бывает, спит. Его дело княжеское, а не лакейское. Зачем он рано встанет. Вы приезжайте в полдень. Самый раз будет. Тут из города завсегда все в полдень бывают у генерала Орлова.
Разузнав ещё подробнее от проходившего придворного лакея всё, что было нужно, относительно часов приёма генеральс-адъютанта — сержант вышел и, сев на лошадь,
При самом выезде он встретил офицера, драгуна по мундиру, с некрасивым лицом, который, рысью подъехав к тому же крылечку и отдав лошадь солдату, пошёл к большому крыльцу.
Борщёв вернулся и направил лошадь прямо к нему. Офицер обернулся и, поняв намерение сержанта, остановился.
— Извините пожалуйста, не можете ли вы мне сказать, в какое время я могу видеть господина Орлова? — спросил сержант.
— Я не здешний! Наверное не могу знать, но думаю, что в десять часов, — отвечал драгун.
Нерусский выговор офицера был так силён, что слово "думаю" он произнёс "думаю", т.е. с удареньем на предпоследний слог, а "десять" вышло "десенц».
Борщёв поблагодарил офицера, отъехал и подумал:
"Какое скверное лицо. Точно в сказке слыхал: нос крючком, губа торчком, глаза по ложке — не видят ни крошки"...
Сержант, не входивший накануне в дом Гурьевых, не предполагал, что это именно гость, бывший у них вечером, — капитан Победзинский.
А между тем, знай сержант, что пред ним этот гость Гурьевых — это могло навести его мысли на довольно важное и основательное подозрение
От подмосковного села сержант двинулся на всех рысях в город, не сворачивая, прямо по дороге, т.е. на Тверскую заставу.
Миновав её, он проехал всю Тверскую и свернув влево, вдоль высоких каменных стен монастыря св. Георгия Победоносца, проехал на Неглинную. Здесь, переехав деревянный мост, он стал подниматься к Лубянской площади вдоль стены Китай-города, за которым блестели главы церквей и прямо на краю высились колокольни Заиконоспасского монастыря и Владимирской Божией Мастери.
Переехав широкую, огромную площадь, целый пустырь, отделявший стену Китай-города от городских домов, сержант двинулся прямо к палатам князя Лубянского.
При виде показавшегося дома, в глубине двора сержант невольным движеньем руки приостановил лошадь и пытливо, с странным выражением в лице, начал глядеть на дом князя Лубянского. Лицо это оживилось, глаза блеснули ярче и Борщёв вдруг вздохнул глубоко.
"Вот он» — подумал он.
И он стал глядеть молча на правую половину дома.
Рано немного. Он теперь только встал, вслух выговорил наконец Борщёв. Да ведь я не чужой. Мой долг явиться к родственнику тотчас. А я уже третий день в Москве.
И сержант, остановив среди площади свою лошадь, не двигался. Он уверял себя, что приехал слишком рано, что теперь девяти часов пожалуй нет, но в то же время отвечал сам себе, что в эту пору и должен быть с первым посещеньем близкий родственник. Кроме того, Борщёв отлично чувствовал, как "что там не говори", а у него ещё не хватит духу повернуть лошадь назад и и уехать восвояси, отложив своё посещенье до вечера или назавтра.