Самои
Шрифт:
А уж Фёдор торопит. У него есть ещё дела в Троицке — надо застать начальство на местах.
Всё, кажется, простились и поехали. Душа переполнена теплом шершавых материнских ладоней, вкусом Матрёниных губ, запахом Леночкиных волос, а в спину долго смотрит Петровская колокольня. От жалости к себе Егорка надрывно вздохнул.
— Что нюни распустил? — раздался невесёлый Фёдоров голос. — Собирался, собирался, как ехать — забоялся. Дома бабы всё утро носами хлюпали — у меня из-за них голова разболелась. Тут ты…
Егорка молчал. Фёдор продолжил:
—
Егорка покосился на брата. Тот сидел в профиль, невозмутимый, ранопоседевший, светлоглазый, очень похожий на мать. Фёдор прикурил, выпустил густой шар дыма, причмокнул губами, подгоняя лошадь.
— Ах вы, ироды! Ах, мокроносы! Вот я вам! — седой, сутулый старик тряс над головой палкой, гоняясь за мальчишками, забравшимися в его сад. Одного даже изловчился поймать и на виду у всей улицы притащил за ухо домой. Отец его тут же выпорол, а старик одобрил:
— Учи чадо, покуда поперёк лавки лежит: вытянется вдоль — поздно будет. Истину говорю.
Этим воспоминанием начинается сознательная жизнь Андрея Яковлевича Масленникова. Прошли годы, и на смену детскому озорству пришли новые увлечения. Андрейка выучился играть на гармошке. После успешного окончания сельской школы, поступил в педагогическое училище. Вот дома удивятся, думал Андрей, возвращаясь в родные места в должности заведующего начальной школы. И не беда, что отроду нет и восемнадцати лет — в ту пору взрослели скоро. Земляков он действительно удивил и порадовал: свой, доморощенный начальник. На любом сельском празднике не было гостя желаннее Андрюши — гармониста. И школа при нём пошла в гору, смышленым и пробивным оказался её новый заведующий.
Как-то пригласил в райком партии завотделом Горелов Иван Иванович и начал разговор издалека:
— Помню деда своего…. За столом командовала мать, но хлебом занимался только дед. Он брал его заскорузлыми пальцами осторожно, не терпел, когда каравай клали верхнею коркой вниз: "Вас-то никто не кувыркает". Не любил, когда хлеб резали уступами, крошили, не доедали иль обращались с ним не уважительно. Свирепел, когда видел брошенные куски. Помню его рассуждения: "В жизни сперва идёт главное, а за ним второстепенное, сперва щи, а потом каша, сперва мужик, а потом баба. Хлеб — всему голова, а остальное — придаточки…"
Масленников слушал Горелова и гадал, к чему это. Тот вдруг без всякого перехода и резюме своим словам, спросил:
— В партию когда вступил?
— В двадцать третьем.
— Годы твои молодые, а стаж уже приличный, и опыт работы с людьми есть…
Андрей от неожиданности запунцовел. А Горелов закончил:
— Есть мнение взять тебя в райком инструктором. Так сказать, на главное направление: в сельхоз отдел пойдёшь.
Заметив, что Масленников собирается возразить, Иван Иванович прихлопнул по столу ладошкой, словно отрезал:
— Учти — это приказ партии, как мобилизация
Так, с напутствия завотделом Горелова определилась дальнейшая судьба Андрея Масленникова.
Карьера складывалась удачно. Пусть товарищи его убелены сединой, огружены жизненным опытом и боевыми наградами. Зато у него — образование, молодой задор и несомненный талант общественного деятеля. Он — организатор первого в районе колхоза имени Семёна Будённого.
Коллеги завистливо подначивали:
— Да угостили его там крепко. Выпил дряни на три рубля, а шуму наделал на триста вёрст.
Когда пришёл запрос на обучение в партийной школе, ни у кого не возникло сомнений, что единственным кандидатом является Андрей Масленников. Таков и был ответ райкома в область. Неприятности поджидали инструктора с другой стороны. Заупрямилась жена Александра. Подхватив на руки, как щит, маленькую Капку, заявила:
— Мы с тобой поедим.
— Извини, это не предусмотрено, — сухо сказал Масленников.
— Ага! Бросаешь нас, а я вот к начальству твоему пойду — запляшешь.
— Дура — начальство и посылает. Через три года вернусь, знаешь, как заживём… Партийная школа — это прямой путь в секретари. Шурочка, район нам тесен будет, что область — на Москву замахнёмся!
— Я к маме уеду…
— Ну и правильно: в семье-то веселей.
— Только не думай, что я тебя ждать буду: за Борьку Извекова замуж пойду — до сих пор ждёт и вздыхает.
— Да катись хоть сейчас! — Андрей в сердцах швырнул чемодан под стол, сел на стул, обхватив голову руками.
— И уеду. А тебя, разведенного, быстро из партии-то выпрут.
Настало время Александре собирать чемодан. Андрей зло косился на жену. За годы замужества Санька безвозвратно утратила девичью свежесть. После родов похудела, потемнела кожей, а глаза загорелись какой-то глубинной силой и болью, стали ещё прекрасней, быть может, то было единственное, что осталось от прежней привлекательности.
— Буду я тебя ждать, как же, буду я ждать… — повторяла словно заклинание Александра, кидая в чемодан свои и Капкины вещи. — Ишь ты, гимназист выискался.
По щекам её катились слёзы, но голос был твёрдый.
— Пойми, Саня, не могу я отказаться: дисциплина у нас строгая — вмиг с инструкторов попрут.
— Мне хоть какой. Хоть простой, хоть начальник. Хоть без рук, хоть лысый, но чтоб мужик рядом был. А нет — так никакой не нужен. Уеду к Борьке.
— Знаешь, ты кто? — хрипло выдавил он из себя и задумался, не найдя подходящего слова. Ну, не "контрой" же её назвать, в самом деле.
— Дура я, что польстилась на тебя! — резко бросила она.