Самодива
Шрифт:
Слова на странице подкрадывались медленно, ведя мой взгляд по давно забытым ритмам:
Из пропасти крутой они держали путь,
Ступая в тишине мрачнейшей из дорог.
Их ноги от заветной поверхности земной
Всего в одной ступени, и вот уже порог.
Его окутал страх лишиться ее вновь,
Желая раз взглянуть, тревожась упустить,
Он обернулся в миг, но обнаружил
Растаяла она, как призрачная нить.
Он руки к ней тянул, отчаяньем питаем,
Стремясь ее спасти, нащупать ее плоть,
Но пальцами схватить, без устали стараясь,
Способен был лишь воздух, один только его.
Второй раз умирая, его и не винила,
Не жаловалась вовсе, ей не было на что.
За то, что полюбил он? Сильнее всех на свете?
Да молвила лишь слово прощальное одно.
Услышать он не смог.
И, немо ускользая,
Она, став тенью, снова
Оставила его.
Дальше было о его короткой жизни без нее, жизни, наполненной лишь скорбью. Снедаемый горем, он поклялся больше никогда не любить. И даже самые соблазнительные из женщин – бессмертные менады, одержимые богом Дионисом – не могли склонить его к нарушению данной им клятвы. Разгневанные, когда Орфей отверг их всех, они разорвали его на куски.
– Время без пяти десять…
Я закрыла книгу как раз тогда, когда потолочное освещение было выключено, и подсветка осталась только в витринах – глубокий янтарный свет лучился изнутри, из спрятанных лампочек, заставляющих вазы искриться, оживать после продолжительной дремы. Вдруг помещение стало напоминать гробницу. Темную, зловещую, словно я сама спустилась в уголок загробного мира. Воображение пустилось в пляс. Я уже хотела оказаться в своей комнате. Начать писать. Попытаться на бумаге выразить невыразимое: музыку и душу Орфея, чья трагическая история прокручивалась у меня в голове подобно бобине с фильмом. Если музыкантом, изображенным на вазе спереди, в действительности был он, тогда с другой ее стороны могла быть другая сцена из его жизни. Может, даже, его смерть? Витрина была заперта, так что я попыталась приглядеться через стекло, стараясь увидеть заднюю стенку сосуда, насколько это вообще было возможно…
– Там, наверно, менада.
Я развернулась и застыла. С другой стороны помещения, прислонившись к стене, перегородив дорогу к выходу, за мной кто-то наблюдал. Чтобы рассмотреть силуэт и узнать его, у меня ушло пару секунд: мой «преследователь».
Я приложила максимум усилий, чтобы в голосе не было слышно нервозности:
– Прошу прощения?
– На вазе, которую ты рассматриваешь. С другой стороны, должно быть, менада, совершающая месть над обреченным музыкантом.
Что-то в его голосе меня зацепило. Мне хотелось продолжать слушать его звук. Согревающий. Тихий. Обезоруживающий, похожий на тот, что издает фортепиано, когда пальцы едва касаются клавиш.
Я повернулась обратно к вазе; так с ним говорить было значительно проще.
– Почему
– А что еще там может быть? Грустный лирист, изображенный на древнегреческой вазе, который, как ты полагаешь, является Орфеем, только что потерял Эвридику. Единственное, что ему остается, это быть разорванным на кусочки. Разве не это должно быть там?
Он снова прочел мои мысли на расстоянии, как сделал это в Александр Холле. В буклете к концерту упоминалось мое болгарское происхождение, из чего становилось ясно, почему он приплел Орфея. Но как он нашел меня здесь? Уж слишком сомнительное совпадение, чтобы он оказался в музее так поздно, да еще и в ночь, когда все отправлялись развлекаться по клубам (всем было известно, что по четвергам и субботам в Принстоне проводятся вечеринки). Он, должно быть, последовал за мной в галереи, чтобы в тайне наблюдать за мой, до этого момента.
От подобных мыслей мне стало не по себе, и я продолжила смотреть на вазу, сторонясь его.
– Кажется, ты много знаешь о древнегреческой мифологии.
– Лишь некоторое. Миф об Орфее мою семью привлекает… особым образом.
– Искалеченный музыкант где-то в корнях семейного древа?
– И да, и нет. Длинная история.
Я ждала объяснений, но их не было. Комната была пропитана тишиной и я поспешила сказать хоть что-нибудь, что угодно, прежде чем безумное сердцебиение в моей груди начало бы доноситься до него.
– Ты в группе по древнегреческому искусству? Не помню тебя.
– Нет, на мой вкус слишком эпично.
– И что же в твоем вкусе?
Он замер. Затем его голос стал еще тише:
– Думаю, ты знаешь.
Я не знала, пока не знала. Но так со мной еще никто не говорил: загадочно, мягко, словно наша близость была даром. Мне захотелось верить ему, что напугало меня еще больше.
– Вообще-то, я ничего о тебе не знаю.
Раздался щелчок, затем помещение погрузилось во тьму: музей был закрыт. Я ощутила в воздухе движение, а также почти неуловимый аромат одеколона, сочетающий в себе запахи мха и коры с измельченными лепестками, и поняла, что он подошел ко мне настолько близко, что его грудь касалась моей при каждом его вдохе. Я наконец рискнула подать голос:
– Спасибо за розу.
Он промолчал, может, тоже нервничал.
– А ты сам играешь на фортепиано или просто фанат музыки?
– Я играю. А твой Шопен роскошен, – проговорил он медленно, словно каждое слово должно было проникнуть в меня и там и остаться. – Ты напишешь об Орфее?
– Думаю, да.
– Ты должна. Это самый печальный древнегреческий миф. Мужчина, потерявший любовь из–за того, что был слишком слаб.
– Или потому, что любил слишком сильно?
– На самом деле, это одно и то же. – Он приблизил свое лицо к моему. – Охрана будет здесь в любую секунду.
От прикосновения его щеки мой пульс участился, сбился от незнакомой, одурманивающей теплоты…
– Теодора… Греческое происхождение, не так ли?
– Да, но никто меня так не зовет. Просто Теа.
– Скоро я найду тебя, Теа.
Он дал мне проскользнуть мимо него и подняться по единственному лестничному пролету, ведущему обратно к главной галерее, где все еще горел свет. Когда я поднялась, то обернулась. Но темнота была пустой.
ТОЙ НОЧЬЮ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ НАЧАТЬ ПИСАТЬ, я снова прочла окончание истории Овидия – самого печального древнегреческого мифа. О смерти Орфея.