Самодержец
Шрифт:
Казалось, что собрать кворум из сеймовых депутатов не представится возможным, но, что особенно пугало Понятовского, пропрусская и папистская партии высказались в едином порыве за изменения в системе Речи Посполитой. Пугало и то, что Россия, которая ранее даже угрожала всем Чарторыйским, вдруг стала лояльно относится к предстоящим пертурбациям в политическом устройстве польско-литовского государства. При том, никто публичных заявлений не делал, в печати о лояльности изменений в Речи Посполитой со стороны стран-соседей не было вообще ничего.
Чарторыйские ни разу не были дураками, прекрасно поняли, что готовится нечто крайне неприятное, да еще на фоне катастрофического ухудшения здоровья короля, который
— Вам начинать, Станислав! — сказал Август Чарторыйский, когда последняя карета с припозднившимся депутатом-заговорщиком, уже удалялась от крыльца, а ее пассажир устремился в теплое, протопленное здание сеймового дворца.
Кстати, Августу Чарторыйскому пришлось залезть в собственный карман, чтобы изыскать средства для свечей, бумаги, дров, вина, чего явно было запасено для проведения Сейма недостаточно.
— Я выдвину Вас королем! — заявил Понятовский.
— Вы меня ненавидите настолько, что ратуете избрать меня королем погибающей державы? — спросил Август, но задумался.
Варшавскому старосте, генерал-лейтенанту, несомненно, хотелось стать королем, тем более того государства, которое должно состояться после принятия сегодняшних законов. Но старший из Чарторыйских понимал, что ни он, ни его сын, не могут стать королями. Причин немало, среди которых и то, что Адам Казимир открытый англоман, женат на англичанке. Август так же выказывает симпатии к Англии, пусть это и выглядит нелогичным для представителя прорусской партии в Сейме. Россия не потерпит англофила на престоле Польши.
Да не только в том сложная ситуация. Нужно еще рационально и практично смотреть на вещи. Так, Понятовский умен, красив, хорошо говорит, вместе с тем, по непонятной причине, имеет высшую протекцию в Российской империи и при этом не вызывает отторжения у Пруссии. Ну а отец и сын Чарторыйские, как одни из виднейших польских военачальников, станут силовой поддержкой нового, скорее обновленного, государства.
— Не кокетничайте, Станислав, не к лицу будущему решительному королю сомнения и изворотливая лесть. Мы вместе сделаем Польшу вновь Великой! — сказал Август, подобрал полы мокрого плаща, и вошел через парадный вход в сеймовый Люблинский дворец.
Когда зачитывался текст «Правительственного акта», который потомками мог быть назван Конституцией, в зале заседания стояла гробовая тишина. Даже те депутаты, которым весьма настойчиво «посоветовали» прибыть на две недели ранее в Люблин для участия в Сейме, были поражены масштабами вероятных преобразований.
— Нэ позволям! — выкрикнул кто-то из зала.
— Нэ позволям! — вторил ему еще один депутат.
Самыми ярыми поборниками шляхетских вольностей оказались те, кто жил ближе всего к границе Российской империи, в Быховском повете. Два приятеля-депутата Андрей и Зиновий, на самом деле случайно попали на это сборище, которое, по их мнению, не может быть Сеймом. Уроженцы Быхова решили гульнуть в Люблине до начала судьбоносного очередного четырехлетнего сейма, а тут прошел слух, по не самому большому городу Речи Посполитой, что к вечеру депутаты съезжаются в сеймовый дворец. Вот Андрей и Зиновий и решили, так сказать, полюбопытствовать, а нарвались на заседание Сейма. Оба литвина, так они себя называли, мало понимали польский язык, так, по верхам, чтобы суть, но не частное, была понятна. Но тут они осознали, что шляхетским вольностям конец. Именно благодаря, собственно, вольностям они в Люблине и собираются посетить и Варшаву и Краков, проедая и пропивая серебро, что
— Ежи, разберись! — решительно сказал Август Александр Чарторыйский.
Капитан Ежи Войцех Карницкий быстро встал со своего стула и направился к трем солдатам, дежурившим у входа в зал. Уже через пару минут, под молчание оставшихся депутатов, два крикуна из Быхова были выведены из зала.
— Голосуем, великовельможное панство! — призвал Станислав Понятовский.
Законы были приняты.
Теперь Речь Посполитая становилась унитарным государством, с центром в Варшаве, церковь отделялась от светской власти и становилась лишь институтом духовной жизни. Вместе с тем, православным запрещалось быть избранными депутатами на вольный Сейм, как и занимать какие бы то ни было посты. Это было главным условием от папистской и пропрусской партии. Армия подчинялась королю, который наделялся правом объявлять войны. Государство обязалось заниматься контролем взаимоотношений панов и крестьян, предупреждая зверства со стороны польских помещиков. Запрещалось и либерум вето. Вот вопрос с запретом конфедераций, который, вопреки предварительным договоренностям, пытался продавить Понятовский, вызвал шквал эмоций и протестов.
Всем становилось ясно, что вскоре Речь Посполитую будут ожидать бурные события. Времени мало, но есть. До весны вряд ли кто начнет активные действия. Скорее всего, в конце весны, после окончания посевной, окончательно сложатся конфедерации и начнется грызня за власть. Но к этому времени Август Чарторыйский и его сын собирались переподчинить себе ряд воинских подразделений и сделать их гвардией короля. В Польше хватало выпускников военных учебных заведений, которые будут полны энтузиазма и с превеликим удовольствием найдут себя на поприще военной службы, когда станут формироваться новые полки. Оружия все соседи Речи Посполитой надавали на немалую армию, теперь же ее стоит начинать ее выстраивать, чтобы к лету иметь уже более-менее действенную силу против вероятных вмешательств в польские дела.
В это же время в Торунь уже въезжали телеги с порохом, ружьями, устаревшими пушками, холодным оружием. Фридрих не стал откладывать в долгий ящик то, что можно решить уже сейчас. До пятисот прусских инструкторов пока прибыли только в Торунь, чтобы начинать обучать польскую шляхту, и не только, как правильно убивать соплеменников во Славу Бранденбургского дома.
* * *
Ирландия. Окрестности города Голуэй.
4 ноября 1762 года.
— Мистер Макграт, сэр, позвольте мне остаться рядом! — взмолился Кас Шустряк. — Не могу я Вас здесь бросить! Никак не могу!
— Кас, мой верный юный соратник! — Иван Кириллович Митволь улыбнулся, словно отец, довольный успехами сына. — Тебе жить нужно, бороться и обязательно не просто жить, но и радоваться за себя, за меня, за всех погибших, вместо нас. Со мной ты умрешь уже сегодня!
Слеза потекла по щеке семнадцатилетнего Каса, по прозвищу Шустряк, что он получил за свою скорость и ловкость.
Это была не та слеза, которая вгрызлась в памяти Митволя, не на щеке невинноубиенного Иоанна Антоновича, ровесника некоронованного русского императора, которого свергли еще до того, как он стал что-либо понимать в происходящем. Слезы Каса были иными и это Ивана Кирилловича, скорее умиляло, даже радовало. Он привязал к себе мальчика, сам привязался, Кас испытывает искренние чувства к мистеру Макграту, почитая того за отца. Значит не такой уж и плохой человек Митволь, может и есть шанс не попасть после смерти в собственный ад, где не черти со сковородками, а лишь мальчик с застывшей на щеке слезой.