Самки

Анохин Сергей Николаевич

– Эдик?

– Это ты, Маша?!

Да, это была она – самая жизнерадостная и бесшабашная студентка журналистского факультета. Халявщица, прогульщица, отвязная разгильдяйка, умудрявшаяся каким-то непостижимым образом не только вполне успешно переходить с курса на курс, но и печататься в самых престижных и читаемых по тем временам изданиях. Друзей на курсе, да и во всем университете у нее не было – жизнь протекала где-то за его пределами. Но в те редкие моменты, когда Маша Смирнова появлялась на лекциях, семинарах или экзаменах, ее внимания, сочувствия удостаивался

любой, кому требовалась помощь или поддержка, если спрашивали совета – советовала, чем могла – помогала, никому ничего не навязывала и не ждала ничего от других. А на последнем курсе совершенно неожиданно для всех выскочила замуж за самого талантливого и подающего большие надежды аспиранта кафедры системного программирования.

* * *

Маша любила жизнь. Ту, что есть сейчас. Она тянулась к будущему. Но была равнодушна к прошлому, ничего в нем не жалела и памяти особой ни о чем не хранила. Поэтому, узнав, что Эдик теперь не журналист-аналитик, а практик нового русского корпоративизма, не заместитель самого главного редактора самого крупного российского издания, а просто Отвертка, и что сама Мария теперь станет еще и Марей – она, в отличие от других старых знакомых Эдика, нисколько не шокировалась.

Важно, что с ней был он. Что они были вместе. «Столько лет… Столько лет… Прости, я сейчас закричу». Она не знала точно, были ли это мысли про себя либо вслух.

– Ты правда дружишь с бандитами? – лишь негромко спросила она, чуть расширив вылупленные глаза.

– Да. Но не надо нас так называть.

– Не буду, – пообещала новонареченная Маря и побежала на кухню, где в проржавевшей кастрюле булькал кипяток для чая.

Эдик остался в углу на лежаке. Его не огорчало отсутствие в единственной комнате кровати, дивана, кресла, стола или хотя бы двух-трех стульев. Он точно знал – скоро все будет иначе. Эта комната преобразится не столько в мебели, сколько в самом главном. В ауре, в токах воздуха, в духе тех, кто здесь живет, в глубинном строе их жизни. Как бывает со всеми, кого захватывает и взметает вправо-вперед-вверх магнетическая мощь коллектива.

Тяжело было от другого – Маша была настолько худа, что приходилось упорно смотреть только на ее поразительное лучистое лицо, с которого все эти часы не сходила улыбка безумного счастья.

– Ангел из дымки туманной… – тихо и безотчетно проговорил он, вытягиваясь на лежаке.

– Чего-чего? – напряглась вбежавшая Маша.

Будь на ее месте кто угодно, Эдик бы промолчал. Но за эти часы он откуда-то узнал: она поймет все.

Ангел из дымки туманной…

– Я за больной.

– За которой?

– Я за детдомовской Анной.

– И что? – Маша заговорщицки нагнулась к Эдику, ловко удерживая чашки.

– Давай никогда не будем тебя Анной называть.

– И давай не будем. Я же Маря!

– Но есть проблема. Ты очень худая Маря.

– Так поправим, милый. Месяц, два – и я превращусь в хомяка!

Она быстро на аккуратно поставила чашки. В руки ей откуда-то залетела синеватая

тряпица.

– Тебе должны нравиться женщины в косынках!

– Ага! А еще…

– А еще интересно, когда я без носков! Я ведь уже заметила! Вот так!

Она стянула с себя домашние брюки вместе с носками и кувырнулась на Эдика. Тот неловко подхватил ее, сминая белье на лежаке.

Проснулись одновременно, часа через три, в глухой тьме, всегда так заряжавшей Эдика.

– Маря, ты наша. Ты встаешь на нашу дорогу. Давай решать, как мы будем жить.

«Пусть она решит быть с нами… Упаси меня от стремления направлять дела каждого… Но пусть она так решит!..»

– Я твоя, а не ваша, – закуривая, сказала Маша. – А дорога – значит, дорога.

– Маречка, так у нас не бывает.

– У вас так не бывает? У нас так не бывает… У нас… Ладно. Ваша. Но только потому, что твоя.

– Маря… Не могу объяснить, почему я так думаю… Но… Мы сделаны друг для друга, Маря!..

– Ты не можешь, а я все понимаю. Да. Друг для друга. А если бывает прошлая жизнь, то в ней мы были братом и сестрой. Как-то вдруг это стало ясно. Но и сама не пойму, как так вышло, что узналась только сегодня.

Отвертка молчал. В глубине души он верил в чудеса – не верил только, что чудо придет к нему. И теперь не знал, кого и как за это благодарить.

– А кто вы? – вдруг спросила Маря, весело взглянув в глаза Эдику. – Как вы называетесь?

Он ждал этого вопроса. И ответил. Медленно, но четко:

– Аварийщики.

Маря снова вылупила глазки:

– Ну-у?.. Аварийщики… Даже я слышала. Читала недавно. «Беспредел на дорогах»! – Она на мгновение осеклась, но продолжила в темпе скороговорки: – Однако ведь там…

– Да, – твердо сказал Эдик.

– И то, что пишут?..

– В общем, правда, Маря. Это и есть мое подразделение. Все это делаем мы.

Он напряженно ждал.

– Может быть, – после долгого молчания сказала она, – если дело правильное, оно того стоит. Я к этому пока не привыкла, но верю тебе, что и так надо.

– Верю… Вера… Верность! Вот что главное, Маря. У нас – так.

Они обнялись снова.

– Маря, но почему мы не были так в универе? Не любили друг друга?

– Не знаю, милый. Может, любили уже? Не знали только. Иначе не случилось бы сегодня. Я живу с этого дня потому, что появился ты.

– Может, и я потому, что ты?

– Может.

– Но обидно, что время потеряли. Ты прикинь, сколько бы мы навертели.

– А ты прикинь, сколько теперь навертим!

Эдик поражался себе, насколько ему легко говорить о таком. Как никогда. Нигде. Ни с кем.

– Маря, я тоже твой. Наш – и значит, твой… А у тебя хороший дом…

– Да? Ага!

– Это незасвеченная хаза. Здесь можно кое-что складировать.

– А зачем здесь что-то складировать?

– Надо, Маря. Потом поймешь. Послезавтра с утра я завезу сюда незарегистрированный ствол, два левых автономера… Скоро ты познакомишься с нашими. Предупреждаю: не все тебе сразу понравятся… Ладно, потом я еще расскажу, да, впрочем, сама увидишь… Ты не против?