Сами боги

Азимов Айзек

– Но у нас же только семь… – начала было Дуа и тут же поправилась. – Ах да, я забыла!

Ун снисходительно улыбнулся. Так легко забыть об остальных неисчислимых звездах, если их можно видеть только с помощью специальных приборов!

– Да, это бывает. Но тебе не скучно меня слушать?

– Совсем нет! – воскликнула Дуа. – Мне очень интересно. Даже пища приобретает какой-то особенно приятный вкус! – и она блаженно заколыхалась между электродами.

Ун обрадовался – он еще никогда не слышал, чтобы Дуа говорила о еде без пренебрежения.

– Разумеется, срок жизни

их вселенной много больше, чем нашей, – продолжал он. – Здесь у нас ядерное слияние происходит с такой скоростью, что все частицы должны войти в более сложные соединения за миллион циклов.

– Но ведь есть еще множество других звезд!

– Конечно. Но видишь ли, этот процесс происходит в них во всех одновременно. И вся наша вселенная умирает. В той вселенной, где звезд много меньше, но они гораздо больше по величине, слияние происходит настолько медленнее, что их звезды живут в тысячи, в миллионы раз дольше, чем наши. Впрочем, сравнивать трудно, так как не исключено, что у них и у нас время движется с разной скоростью. – Помолчав, он добавил с неохотой: – Этого я и сам хорошенько не понимаю. Это одно из положений теории Эстуолда, а я ее еще толком не изучал.

– Значит, все это открыл Эстуолд?

– Не все, но многое.

– До чего же чудесно, что мы научились получать пищу из той вселенной, – сказала Дуа. – Ведь теперь уже не страшно, что наше солнце умрет. Всю необходимую пищу нам даст та вселенная.

– Именно.

– Но ничего плохого не происходит? У меня такое… такое чувство, что не все хорошо.

– Ну, – сказал Ун, – для того чтобы Позитронный Насос работал, мы передаем вещество то туда, то сюда, и в результате обе вселенные чуть-чуть смешиваются. Наша ядерная сила слегка ослабевает, а потому слияние в нашем солнце немного замедляется и оно остывает быстрее. Но убыстрение это ничтожно мало, а к тому же мы теперь можем обойтись и без Солнца.

– Нет, мое чувство «что-то плохо» не связано с этим. Но, если ядерная сила становится чуточку слабее, значит, атомы начинают занимать больше пространства – верно? А что же произойдет с синтезированием?

– Оно чуть-чуть затруднится, но пройдут миллионы циклов, прежде чем синтезирование станет по настоящему трудным. Не исключено, что придет день, когда оно окажется вовсе невозможным, и Мягкие вымрут. Однако прежде пройдут миллионы и миллионы циклов, а если мы не будем получать пищу из той вселенной, мы все погибнем от голода гораздо раньше.

– Нет, «что-то плохо» я ощущаю не поэтому… – Дуа говорила все медленее, потом ее голос замер.

Она изгибалась между электродами, и Ун с радостью думал, что она стала заметно больше и плотнее, как будто его объяснения питали ее не хуже, чем солнечная энергия.

Лостен был прав! Знания приносят ей ощущение полноты жизни! Ун никогда еще не чувствовал в Дуа такой беззаботной упоенности. Она сказала:

– Ун, спасибо тебе, что ты мне все объяснил. Ты – замечательный левник.

– Хочешь, чтобы я продолжал? – польщенно спросил Ун (он был необыкновенно доволен). – Ну так что еще тебя интересует?

– Очень-очень многое. Но только не теперь, Ун, А теперь, Ун, теперь…

Ты знаешь, чего я хочу?

Ун понял сразу, но он боялся что-нибудь сказать: слишком редко Дуа сама заговаривала о синтезе, и он боялся спугнуть ее настроение. Если бы Тритт не возился с детьми…

Но Тритт уже был в комнате. Неужели он ждал за дверью?.. Но если и так? Сейчас не время думать об этом.

Дуа заструилась из пространства между электродами, и Ун был ошеломлен ее красотой. Теперь она была между ним и Триттом. Сквозь ее дымку Тритт весь мерцал, и его очертания вспыхивали неимоверными красками.

Такого еще никогда не бывало. Никогда!

Ун старался продлить это мгновение, но его вещество атом за атомом уже смешивалось с Дуа, с Триттом, и мысли исчезли, растворились в невероятной, невыразимой радости бытия.

Никогда еще со дня возникновения триады период вневременного бессознательного существования не продолжался так долго.

Глава третья (В)

Тритт был доволен. Он получил от синтеза все, чего хотел. Все прошлые не шли с этим ни в какое сравнение. Мысль о том, что произошло, переполняла его ликованием. Но он молчал. Он чувствовал, что говорить об этом не надо.

Ун и Дуа тоже были счастливы. Он это ощущал. И даже дети так и светились.

Но счастливей всех был он, Тритт, – а как же иначе?

Он слушал разговоры Уна с Дуа и ничего не понимал. Но теперь это не имело больше никакого значения. Его не задевало, что им как будто вполне достаточно друг друга. У него была своя радость, а потому он слушал с удовольствием.

Как-то Дуа сказала:

– Значит, они действительно пытаются вступить в общение с нами?

(Тритт так и не разобрался, что это были за «они», хотя понял, что «вступать в общение» попросту означает «разговаривать». Почему бы так прямо и не сказать? Иногда ему хотелось вмешаться. Но, если он задаст вопрос, Ун ответит только: «Да ну же, Тритт!», а Дуа нетерпеливо заклубится.)

– Несомненно, – ответил Ун. – Жесткие в этом уверены. На веществе, которое мы получаем, иногда есть метки, и Жесткие говорят, что подобные метки вполне могут служить для общения. Сначала Жесткие даже сами использовали метки, чтобы объяснить тем существам, как сконструировать их часть Позитронного Насоса.

– Интересно, а как выглядят те существа? Ты можешь себе это представить?

– Исходя из законов той вселенной, мы можем установить свойства ее звезд, потому что это просто. Но как установить свойства живых существ? Нет, мы никогда не узнаем, какие они.

– А не могли бы они сообщить это?

– Пожалуй… если бы мы понимали, что они сообщают. Но мы не понимаем их меток.

Дуа как будто огорчилась.

– Неужели и Жесткие не понимают?

– Не знаю. Во всяком случае, мне они про это не говорили. Лостен как-то сказал, что совершенно не важно, какие они, лишь бы Позитронный Насос работал и мощность его становилась больше.

– Может быть, у него не было времени и он не хотел, чтобы ты ему мешал?

– Я никогда ему не мешаю, – обиженно ответил Ун.