Сами боги
Шрифт:
(А это разве не значит, что Жесткие тоже взращивают детей? И еще одно: следовательно, Жесткие также получают пищу от солнца, а не из камней. Но и эти мысли Ун решил обдумать после.)
«Так будет продолжаться и дальше?» – спросил Ун.
«Да, пока солнце совсем не истощится и не перестанет давать пищу».
«Значит ли это, что мы все перейдем? И Жесткие, и Мягкие?»
«А можно ли сделать иной вывод?»
«Но нельзя же допустить, чтобы мы все перешли. Если нам нужна энергия, а солнце истощается, так надо найти другие источники. Другие
«Видишь ли, Ун, остальные звезды тоже истощаются. Наша вселенная приближается к своему концу».
«А мы можем получать пищу только от звезд? Других источников энергии не существует?»
«Нет. Конец наступает для всех источников энергии по всей вселенной».
Ун недовольно обдумал это, а потом сказал:
«Ну а другие вселенные? Мы не должны погибнуть только потому, что гибнет наша вселенная».
Он весь пульсировал и с непростительной невежливостью расширился, стал почти прозрачным и заметно выше, чем Жесткий.
Однако Лостен излучил только большое удовольствие. Он сказал:
«Великолепно, левый мой. Об этом необходимо рассказать остальным».
От смущения и радости Ун мгновенно сжался до нормальных размеров. Ведь еще никто – кроме, конечно, Тритта – не обращался к нему с ласково-доверительным «левый мой».
И вскоре Лостен сам привел к ним Дуа. Ун тогда подумал, нет ли тут связи с их разговором, но со временем оставил эти мысли. Слишком уж часто твердил Тритт, что это ему они обязаны появлением Дуа – кто, как не он, попросил Лостена? И Ун, совсем запутавшись, вовсе перестал обдумывать эту тему.
И вот сейчас он снова идет к Лостену. С тех пор как он узнал, что вселенная приближается к концу и что (как вскоре выяснилось) Жесткие упорно ищут средства все-таки выжить, прошло много времени. Он уже стал специалистом в самых разных областях науки, и Лостен даже объявил, что физику Ун знает настолько полно, насколько ее вообще способен воспринять Мягкий. А тут новые рационалы достигли возраста обучения, и они с Лостеном виделись теперь все реже и реже.
Лостен занимался с двумя рационалами-подростками в радиационной камере. Он увидел Уна сквозь стеклянную стену и вышел к нему, тщательно закрыв за собой дверь.
– Левый мой! – сказал он, протягивая свои конечности. При виде этого дружеского движения Ун, как и прежде, испытал безрассудное желание сжать их, но сумел сдержаться. – Как поживаешь?
– Я не хочу мешать вам, Лостен-ру.
– Мешать? Эти двое прекрасно позанимаются и сами. Вероятно, они только рады, что я ушел. Мне кажется, им надоедает все время меня слушать.
– Ну уж этого не может быть, – сказал Ун. – Я всегда готов был слушать вас без конца. И конечно, их ваши объяснения увлекают не меньше.
– Ну-ну, спасибо на добром слове. Я часто вижу тебя в библиотеке, и мне говорили, что твои успехи в завершающих занятиях по-прежнему блестящи, но я немножко скучаю без своего лучшего ученика. Как поживает Тритт? Все еще по-пестунски упрям?
– Он с каждым днем становиться упрямее. Триада только им и держится.
– А
– Дуа? Я ведь искал вас… Вам известно, какая она особенная?
Лостен кивнул.
– Да, я знаю, – сказал он с выражением, которое Ун научился истолковывать как грусть.
Он немного поколебался, а потом решил говорить прямо.
– Лостен-ру, – начал он, – ее привели к нам, к Тритту и ко мне, именно потому, что она особенная?
– А тебя это удивило бы? Ты ведь и сам особенный. И ты не раз говорил мне, что Тритт бывает не таким, как другие пестуны.
– Да, – убежденно сказал Ун. – Он совсем не такой.
– И значит, естественно, что для вашей триады требовалась особенная эмоциональ, не так ли?
– Но ведь особенность бывает разная, – задумчиво сказал Ун. – Некоторые своеобразные привычки Дуа сердят Тритта и тревожат меня. Можно мне с вами посоветоваться?
– Разумеется.
– Она… она избегает синтеза.
Но Лостен слушал невозмутимо, как будто речь шла о самых обычных вещах.
Ун продолжал:
– В тех случаях, когда она соглашается, разреживание ей как будто приятно не меньше, чем нам, и все-таки соглашается она очень редко.
– А что ищет в синтезе Тритт? – спросил Лостен. – Помимо приятного ощущения от разреживания? Что важно для него?
– Дети, конечно, – ответил Ун. – Я им рад, и Дуа тоже, но ведь Тритт – пестун. Вам это понятно? (Уну вдруг показалось, что Лостен не способен уловить все тонкости внутренних взаимоотношений триады.)
– В какой-то мере, – ответил Лостен. – Следовательно, насколько я могу судить, Тритт получает от синтеза нечто большее чем просто удовольствие. А как ты сам? Чем тебя привлекает синтез?
Ун задумался.
– По-моему, вы знаете. Он дает мне своего рода интеллектуальную стимуляцию.
– Да, я знаю. Но мне нужно было проверить, насколько ты отдаешь себе в этом отчет. Я хотел убедиться, помнишь ли ты. Ведь ты не раз говорил мне, как, выходя из синтезированного состояния, которое сопряжено с загадочной и полной утратой ощущения времени – и, по правде сказать, ты действительно исчезал на довольно долгие сроки, – ты обнаруживал, что вопросы, прежде трудные и неразрешимые, вдруг стали ясными и понятными, что твои знания расширились.
– Мой интеллект словно бы оставался активным и на протяжении этого интервала полной утраты сознания, – сказал Ун. – У меня создается впечатление, будто это время, хотя я и не замечал его и не ощущал собственного существования, было мне необходимо и давало мне возможность сосредоточиться на чисто умственных процессах, от которых меня ничто не отвлекало, как случается при нормальных обстоятельствах.
– Да, – согласился Лостен. – Когда ты снова являлся ко мне, твое мышление словно бы совершало качественный скачок. Для вас, рационалов, это обычно, хотя нельзя не признать, что никто еще не развивался такими гигантскими скачками, как ты. Я совершенно искренне считаю, что за всю историю в мире не было другого такого рационала.